1. Вера
 2. Диггеры
 3. Урочище
 4. Убры
 5. Озеро
 6. Университет
 7. Война
 8. Следователи
 9. Чистильщики
 10. Цестоды
 11. Психологи
  12. Инспекторат
 13. Крах
 14. Резервация
 15. Вместо эпилога


 

 

XII. ИНСПЕКТОРАТ

1.

После Великого Боя делегаты от Центра, Америки, Партизан, Нейтральной и некоторых независимых поселений сошлись в одном из бункеров Центра. Они создавали новое государство, которому дали название Республика. Большинство делегатов ещё недавно стояли плечом к плечу в Большом Гараже, многие до сих пор имели увечья и до конца не залеченные ранения. Это была встреча боевых товарищей, вместе прошедших такое испытание, какое в их жизни до этого не случалось и впредь больше не случится, поэтому между ними не было и не могло быть и тени недоверия. Пребывая на гребне небывалого эмоционального подъёма, охватившего всех выживших, за считанные месяцы они создали Конституцию Республики и Закон Республики, которые после этого уже никогда не менялись. Впрочем, главную роль в создании этих основных документов молодого государства сыграли бывшие инспектора Центра, на униформах которых до сих пор виднелись следы от содранных цифирных нашивок. В основу Конституции и Закона легли инструкции, существовавшие всё в том же Центре, из которых были бесследно удалены параграфы о градации по уровням значимости, добавлены новые и переработаны старые разделы в революционном духе.
Конституция предписывала создание Парламента из делегатов от крупных поселений, и законодательный орган был впервые собран уже через год после Великого Боя. Парламент единогласно избрал исполнительную власть – Инспекторат – из числа кандидатур, предложенных разработчиками нормативной базы Республики. Так получилось, что в основном это были опять же бывшие инспектора Центра, и в этом не было ничего удивительного: простоватые партизаны, измученные рабством, нашествием ленточников, постреволюционными чистками американцы, анархичные нейтралы и полудикие выходцы независимых поселений явно уступали в управленческих навыках более цивилизованным центровикам.
На низшей системе иерархии государственного аппарата Республики находились администраторы поселений, представлявшие власть Республики на местах и отвечавшие за порядок и благосостояние поселений, но, главным образом, за сбор налога в пользу Республики. За администраторами из Центра внимательно следили инспектора, отвечавшие за одно крупное или несколько мелких поселений. Они устанавливали разнарядки по сбору налога, добивались от администраторов выполнения разнарядок и других указаний Инспектората, регулярно проверяли курируемые поселения с целью выявления скрытого урожая, невыполнения распоряжений Инспектората и коррупции администраторов. Некоторые инспектора отвечали за крупные объекты, такие как Университет, Госпиталь, Электростанция, или за направления деятельности Республики: инспектор по строительным и ремонтным работам, инспектор путей сообщения, инспектор дренажных систем. Руководили сонмом инспекторов верховные инспектора. Их было семь: четверо руководили секторами, трое – производством, сельским хозяйством, социальными вопросами. Элитным отделом в Инспекторате стала психологическая служба – каждый из инспекторов-психологов по рангу равнялся верховному инспектору. Учёный Совет, являвшийся главным государственным органом старого Центра, теперь также занимал особое место при Инспекторате. Были ещё и особые инспектора, которые гласно и негласно проверяли администраторов поселений и других инспекторов, включая верховных. При выявлении малейших признаков злоупотребления, халатности, недобросовестности или некомпетентности, об этом доносилось Советнику Верховного Администратора, а при необходимости – и в следотдел. В таких случаях инспектор запросто мог лишиться своей должности, ответственной и нервной, но дающей ему и его семье сытую безопасную жизнь в уютной отдельной квартирке вдали от радиации и смертоносных хищников. Это в лучшем случае, а в худшем, когда расследование факта коррупции проводил следователь, это могло закончиться осуждением к каторге, а то и публичной казнью, на которую в обязательном порядке собирался весь Инспекторат. Надо ли говорить, что недобросовестных сотрудников в Инспекторате было не сыскать, все они были готовы денно и нощно нести свою пожизненную трудовую вахту, скрупулёзно проверяя, весь ли налог был взыскан с поселения, все ли работы были проведены рабочими бригадами по заданию Инспектората, не было ли где расходовано лишнего государственного муоня.
Главным должностным лицом Республики, руководившим Инспекторатом и Штабом, был Главный Администратор. В соответствии с Конституцией, Главный Администратор должен был жить отшельником в президентских апартаментах правительственного бункера. Дабы исключить принятие решений в угоду кому бы то ни было, он не должен был ни с кем общаться, кроме Советника, докладывавшего ему ежедневную составленную Инспекторатом информационную сводку и передававшего затем декреты и приказы главного должностного лица для исполнения Штабу и Инспекторату. Главный Администратор был наделен правом назначать и снимать инспекторов и администраторов, уменьшать и увеличивать налоги, давать команды на начало военных операций и осуществление строительных работ, утверждать списки на безоговорочное переселение людей из одних поселений в другие. Конституция не позволяла ему лишь принимать законы (это делал Парламент) и судить людей (это делали следователи).
Созданный в соответствии с Конституцией Парламент собирался по мере необходимости, которая возникала всё реже. Конституция Республики и Закон Республики не менялись с момента их издания. Главный Администратор, которого имел право выбирать и снимать только Парламент, также был всё тот же – первый, избранный сразу после принятия Конституции, и повода для пересмотра кандидатуры до сих пор не возникало. Единственный вопрос, вокруг которого вращалась работа Парламента последние годы, – это принятие лоббируемых Инспекторатом и Учёным Советом законов, направленных на избавление от нетрудоспособных инвалидов и чистку генофонда. С большим трудом, ломая унаследованные ещё от древних этические барьеры, практичные научные термины «чистота генетических линий», «генетически бесперспективные лица», «неработающие инвалиды», «интеллектуальный уровень» втолковывались в головы парламентёрам. Депутаты пока что вяло сопротивлялись напору учёных и инспекторов, но делали это лишь из боязни быть непонятыми своими избирателями в поселениях, многие из которых и думать не хотели о расставании со своими родными и близкими, имеющими генетические отклонения, недостаточный интеллектуальный уровень или получившими увечья. Получая от Инспектората кругленькие суммы муоней за свои «труды», депутаты давно уже убедили себя в целесообразности предлагаемых этим же Инспекторатом законодательных изменений и осторожно пытались растолковать это в поселениях. Будучи одними из самых уважаемых людей на своих станциях и в бункерах, им удалось склонить многих земляков в пользу этого закона, и уже не оставалось сомнений в скором принятии этого закона. Как только это случится, по поселениям пройдёт волна добровольных эвтаназий, удаляющая из общества бесполезных людей; затем чистки тех, кто отказался от эвтаназий; затем стерилизация представителей «генетически бесперспективных линий», и Муос станет счастливей. А потом, может быть, критерии чистоты и перспективности станут ещё жёстче и покатятся новые чистки, делающие Муос всё счастливей и счастливей…

2

– Именем Республики! Шестой следователь – абсолютный номер тридцать семь – майор Сил Безопасности Республики, вы обвиняетесь в нарушении присяги следователя, а также в том, что совершили: действия, направленные на поддержку личных связей, выразившееся в несанкционированном посещении узника каторги «Динамо» номер двести девяносто восемь; злоупотребление служебным положением из личной заинтересованности, выразившееся в использовании власти и полномочий следователя при посещении каторги «Динамо» по вопросам, не связанным с расследованием, а также в высказанном старшему надсмотрщику незаконном требовании о создании благоприятных условий пребывания на каторге узника номер двести девяносто восемь; обман должностного лица при исполнении служебных полномочий, выразившийся в сообщении старшему надсмотрщику каторги «Динамо» ложных сведений о цели своего посещения, а также о якобы готовящемся покушении на каторгу «Динамо»; превышение власти, выразившееся в организации и проведении несанкционированной военной операции с привлечением посторонних лиц, в результате которой погибло пять гражданских лиц из числа надсмотрщиков каторги «Динамо»; несанкционированное расследование, выразившееся в производстве допроса инспектора по вопросам Университета Ситник Татьяны, в производстве допроса Члена Учёного Совета Варнаса, в производстве допроса старшего инспектора-психолога Инспектората, в производстве допросов жителей поселения Верхняя Степянка… при отсутствии задания начальника следотдела на производство расследования. Тем самым вы нарушили пункт шестнадцать параграфа…
Начсот монотонным голосом оглашал многочисленные пункты и параграфы Закона Республики, которые успела нарушить Вера за последнюю неделю. Процедура суда над следователем была сложнее, чем над любым другим гражданином Республики. Осудить следователя могло лишь большинство следователей следотдела, некоторые из которых участвовали в назначенном начальником следотдела внутреннем расследовании. Сам начальник следотдела не принимал участия в расследовании и осуждении, так как следователем не являлся. Он лишь составлял обвинение на основании результатов внутреннего расследования и зачитывал его, но ни решить вопрос о виновности, ни привести приговор в исполнение он не мог. Решение о казни следователя могло быть принято только по единогласному решению всех участвовавших во внутреннем расследовании следователей. Если кто-то из следователей высказывался против решения о казни и при этом оказывался в меньшинстве, он излагал свои аргументы, после этого проводилось дополнительное расследование, и процедура голосования проводилась до тех пор, пока решение о виновности не будет принято всеми следователями или же как минимум половина из них заявит о невиновности обвинённого коллеги. Впрочем, вся эта процедура существовала только на бумаге, на практике она апробировалась впервые.
Начсот, Вера и ещё шесть следователей – все, кто не был задействован на неотложных заданиях, теперь находились в комнате следователей в отсеке следотдела. Веру не арестовывали, лишь лишили оружия и запретили покидать отсек. Три дня, пока шесть следователей осуществляли внутреннее расследование, двигаясь по следам Веры, она находилась в комнате следователей. За это время ей было о чём подумать. Дважды к ней приходила старший инспектор-психолог Жанна, и сами её приходы были свидетельством тому, насколько она важная фигура в Республике – в следотдел постороннему пройти было невозможно. Жанна с участием, в искренности которого не возникало никаких сомнений, беспокоилась о судьбе Веры и обещала вытащить её отсюда под предлогом Вериной болезни, если та только согласиться стать тем, кем стать ей пророчила Жанна. Вера бы согласилась, если бы вновь не явился Идущий-По-Муосу.
Здравый смысл подсказывал, что это был очередной сон или видение поражённой нервной системы, но внутреннее ощущение говорило об обратном. Он зашёл в комнату и присел на нижнюю койку – там, где теперь валялась Вера. Почему-то ей это напомнило отца, который уже после смерти матери так же садился по вечерам и рассказывал ей разные истории, и она слушала-слушала-слушала, стараясь не смыкать глаз, потому что если она только закроет глаза, то сразу заснёт, и отец прекратит интересный рассказ и встанет с её кровати…
Лица незнакомца под его капюшоном так и не было видно, и для Веры это было уже не важно. Существенным она считала для себя запомнить то, что он сейчас скажет, потому что появлялся он в самые острые моменты её жизни и говорил всегда о чём-то важном, чего Вера до конца понять ещё не могла.
– Что меня ждёт? – первой спросила Вера.
– То, что ты выберешь сама.
– Я должна стать Девой-воином?
– Смотря что ты вкладываешь в это сочетание слов.
– Не знаю, Жанна говорит…
– А что говорит твоё сердце?
И всё – он исчез… Вера только хотела попытаться объяснить пришельцу поподробнее всю логику рассуждений Жанны и свои мысли по этому поводу, но его уже не было. А фраза «А что говорит твоё сердце?» засела в её голове. Вера злилась на Идущего-По-Муосу, который излагает свои мысли такими неконструктивными расплывчатыми терминами, с издёвкой мысленно отвечала ему: «Моё сердце, как и твоё, лишь качает кровь», потом злилась на себя, что она спорит с призраком. Потом ещё больше злилась от того, что, вопреки законам логики, она прекрасно понимает, о чём ей сказал этот пришелец, и её сердце противится тому, что предлагает Жанна. И, как не силилась, Вера не смогла разрешить конфликт своего разума и этой аморфной бунтующей субстанции внутри её, которую Идущий-По-Муосу ошибочно называет «сердцем». Поэтому Жанне оба раза она сказала, что пока не готова ей ответить. А может быть, она не сказала «да» лишь потому, что рассчитывала на удачное для себя окончание внутреннего расследования, чего, судя по всему, уже не предвиделось. Как не странно, Жанна в этом тоже была убеждена, потому что, уходя после очередного отказа, она без обид сообщила:
– До момента приведения приговора в исполнение ты можешь обратиться к начсоту с последней просьбой о встрече со мной – он не откажет, а я тебя оттуда вытащу. Как – это моя забота…
Уже три часа идёт суд: её коллеги предъявили веские доказательства, изложив показания свидетелей – Танюши, Жанны, Варнаса, старшего надсмотрщика и делопроизводителя с каторги, жителей Верхней Степянки; сообщили о найденных вещественных доказательствах, таких как запись в журнале посещений каторги… Начсот заканчивал излагать обвинение:
– … в соответствии с Законом Республики, подлежит смерти без права выбора способа казни. Учитывая особые заслуги Пятого Следователя перед Республикой, а также наличие хронической болезни в виде неизвестных медицинской практике паралитических приступов, в порядке исключения наказание смягчается и может быть предоставлено право выбора способа приведения приговора в исполнение, в том числе посредством использования права на самоумерщвление. Следователи, ваш вердикт. Первый Следователь?
– Виновна.
– Третий Следователь?
– Виновна.
– Четвёртый Следователь?
– Виновна...
Она смотрела на вылитые из цемента лица своих коллег. В них не было никаких эмоций: ни сожаления, ни интереса к происходящему, ни даже презрения к следователю, впервые в истории следотдела оступившемуся. Только безучастное осознание правильности происходящего, только сосредоточенность на верности юридических формулировок и точности проводимой процедуры.
– … Десятый Следователь?
Даже подобранный Верой юноша, который прошёл посвящение всего месяц назад и успел сдать только один рапорт по результатам расследования, абсолютно спокойно и не мешкая ответил:
– Виновна.
Вот и всё – полный консенсус. Начсот равнодушно произнёс:
– Приговор подлежит исполнению немедленно. Шестой следователь, вы вправе воспользоваться правом самоумерщвления или же выбрать способ казни.
Теперь нужно было попросить о встрече с Жанной, но иррациональная формулировка «А что говорит твоё сердце?» колоколом била в голове, и Вера вместо этого сообщила:
– Начсот, я хочу воспользоваться правом на самоумерщвление – дайте мне один из моих секачей.
Слова сказаны, она их уже не вернёт и, конечно же, после этого не попросит о встрече с Жанной. Пока один из следователей по кивку начсота шёл в инвентарную камеру за Вериным секачём, время изменилось – последние секунды её жизни стали какими-то другими, более ёмкими и важными. Нет, ей не было страшно умирать, но почему-то мысли скакнули к нему – к тому, который сейчас мучился на каторге «Динамо», которому она всего пару дней обещала вернуться и спасти. И мысленно она обратилась к этому – в рясе с капюшоном, задавая ему немой вопрос о происходящем, чтобы он разъяснил, неужели такой исход имеет какой-то смысл.
Следователь передал секач начсоту. Начсот долго игнорировал протянутую Верой руку, не передавая ей оружие. Она понимала, что означает эта мучительная пауза, но не нарушила её. Но вот секач появился в её руке – оружие её юности, которое всегда ей добавляло уверенности и решительности. Она ещё раз посмотрела на безучастные лица следователей и решила, что самым правильным будет не отвлекать их от их важных дел. Она занесла секач, чтобы с силой резануть себя по яремной вене…
– Требую доследования!
Шесть следователей одновременно повернули головы к входу в комнату следователей; начсот, увидев в дверном проёме Второго Следователя, с едва заметным раздражением спросил:
– Что это значит?
– Начсот, я требую доследования, – твёрдым спокойным тоном повторил Верин наставник, и Вера опустила секач, почему-то ощутив уверенность в том, что сегодня она не умрёт.
– Второй Следователь, вы не входите в состав следственной группы по внутреннему расследованию преступлений Шестого следователя.
– Начсот, вами нарушена процедура сбора следственной группы – именно поэтому я не вошёл в её состав.
– Второй Следователь, вы были на задании – это основание для непривлечения вас к внутреннему расследованию.
– Восьмой Следователь, три дня назад мы встретились с вами у кабинета начсота. С какой целью вы туда заходили?
– Второй Следователь, начсот отменил ранее данное мне задание, поручив приступить к внутреннему расследованию.
– Начсот, вы подключили к внутреннему расследованию Восьмого Следователя, отменив ему задание, в которое направили меня. Почему вы так поступили?
– Второй Следователь, я посчитал, что это сложное задание, в которое должны идти вы, как более опытный.
– Начсот, вы посчитали установление лица, подделавшего две сотни муоней, более важным заданием, чем расследование преступлений следователя? Даже если так, раскрытие фальшивомонетничества не является неотложным заданием, и вы должны были его отложить до окончания внутреннего расследования. Назовите истинную цель нарушения вами процедуры?
– Второй Следователь, я посчитал вас пристрастным по отношению к Шестому следователю, так как вы подобрали её кандидатуру и поэтому могли негативно повлиять на процесс расследования.
– Начсот, обвинение в пристрастности следователя является голословным, вы готовы назвать какие-либо факты? Если нет, я вновь обвиняю вас в нарушении процедуры. И обращаю ваше внимание, что вы не отстранили от расследования Десятого Следователя, которого подобрала Шестой следователь, и у которого было больше причин быть пристрастным. Итак, процедура внутреннего расследования нарушена, я требую доследования!..

– Второй Следователь, зачем вы это сделали? – обратилась по форме Вера, когда они остались одни в комнате следователей. – Все следователи проголосовали за доследование, вас включили в следственную группу, но что это изменит? Я совершила преступления, поэтому должна быть и буду казнена.
– Шестой следователь, я лично подобрал вашу кандидатуру, знаю вас до тех пор, пока вы стали следователем, и знаю о том, каким вы стали следователем. Я могу только догадываться, какие причины побудили совершить вас действия, квалифицируемые как преступление, но я уверен, что это очень серьёзные причины. Поэтому я надеюсь в ходе доследования доказать наличие оснований для применения сто сорок второго параграфа.
– Сто сорок второй параграф? Крайняя необходимость? Вы собираетесь серию преступных действий следователя подвести под крайнюю необходимость? Каким образом?
– Шестой следователь, вы мне просто опишите направление проводимого вами несанкционированного расследования и сообщите предварительные результаты, и я в ходе доследования по делу по обвинению Шестого следователя готов его продолжить.

3

Вера не могла рационально объяснить своих действий. С точки зрения следователя, её решение непременно найти диггеров являлось бессмыслицей. Но Идущий-По-Муосу сказал бы, что она делает то, что подсказывает её сердце. Следователи единогласно сняли наложенный начсотом на Веру запрет покидать следственный отсек и даже вернули оружие. Вера должна была только вернуться в следотдел через три дня. При этом ей запретили проводить какие-либо действия, которые могли быть истолкованы как осуществление расследования.
Решение родилось спонтанно – Вере вместе с оружием вернули её следовательский рюкзак. По привычке она решила его перебрать, чтобы убедиться в том, что в нём присутствует полный комплект рабочего реквизита. Разложив всё на кровати, она скорым взглядом убедилась в присутствии всего реквизита: лупа, зеркало на трости для осмотра труднодоступных мест, маленький, но мощный фонарик, дактопорошки и кисточки, жидкости для выявления биологических следов с тампонами и ватными палочками и десятки других специальных предметов, о предназначении которых знали только следователи. Но были здесь вещи и далёкие от её профессиональной деятельности.
Маленький раскладной ножик – первое в жизни её оружие, подаренное ей её будущим командиром и её будущим врагом.
Кружка, обычная металлическая кружка с коричневатым чаевым налётом на дне. Если принюхаться, то можно почувствовать или убедить себя, что чувствуешь необыкновенный аромат чая из трав, принесённых с Поверхности, а если закрыть глаза – то почти ощутимо перенестись в другое время и в другое место – в лаборантскую преподавателя вневедения, из которого наверняка уже вынесены полки с ненужными Республике книгами и внесён какой-нибудь сельскохозяйственный или электротехнический реквизит.
Деревянная лошадка, которую так и не успел доделать молчаливый мутант Паук. Тот, который был гораздо более достоин имени «Человек», чем многие из носителей идей об уничтожении таких как он.
Кожаная юбка. Во внезапном порыве Вера сняла с себя серую следовательскую униформу и надела это напоминание об её, в общем-то, счастливых юношеских годах. От этого грустные мысли развеял какой-то юношеский задор, и позвала свобода бесконечных туннелей и переходов.
Наспех собрав все эти предметы обратно в рюкзак, она нашла маленький бумажный свёрток, который зачем-то всё время носила с собой ещё с тех пор, как следователь увёл её от Мегабанка. В нём лежал деревянный крестик, состоящий из двух крохотных брусочков, аккуратно вырезанных и соединённых её отцом. В торец более длинного брусочка была вставлена металлическая скобка, через которую продета льняная нить. Она вспомнила, как мама, с её страстью к раскрашиванию и рисованию, раскрасила эту нить специально для Веры – красными, жёлтыми и голубыми полосками, а Костик, который считал себя уже непомерно взрослым, хмуря лоб, говорил, что это глупо. Краска уже облезла, и только едва заметные оттенки напоминали о весёленькой полосатости этой нити. Следуя опять же какому-то нерациональному порыву, Вера секачом вспорола край одеяла на кровати и вытянула оттуда льняную нить. Старую тесёмку, через которую уже давно не пролезла б я её голова, она вернула обратно в свёрток, а на её место привязала новую – из вытянутой из одеяла нити. Потом надела крестик на шею. Это не значило для неё ничего, просто она так сделала, и всё.
Она шла теми же переходами, что и когда-то давным-давно, в начале войны с диггерами. Только воды здесь стало ещё больше. На что она надеется? Как она сейчас встретится с диггерами, большая часть которых осаждена в своих поселениях, а остальные прячутся в таких местах, где их не найти даже Вере. И всё же она шла, не сомневаясь, что эта встреча случится уже очень скоро. Вот то место, где она встретилась в первый раз с Идущим-По-Муосу. Она даже остановилась здесь в ожидании человека в балахоне, который, быть может, снова появится из ниоткуда и даст ей свои скудные подсказки. Но вместо этого она услышала впереди едва слышное шуршание двух пар босых ног, идущих диггерской походкой. И сумасбродное решение идти к тем, кого она предала, кому причинила столько зла, к тем, кто из-за неё скоро, быть может, будет уничтожен вообще – это равносильно самоубийству, от которого ещё вчера её спас Второй Следователь. Она даже не знала, что им сказать, как им объяснять то, что она в своё время сотворила и зачем идёт к ним сейчас. Но убегать она точно не будет – Вера достала из чехла гриб-светляк и положила его на влажный пол так, что приближающиеся в темноте могли её рассмотреть издалека.
– Я приветствую вас, диггеры!
– Цётка Вера! – радостный возглас сотряс туннельные стены. Он был настолько громким, что какая-то живность вблизи Веры зашуршала лапками и хвостами, прячась по норкам и щелям.
– Цётка Вера, хіба гэта вы?25 – вторил ещё один очень похожий голос.
Вскоре к светляку приблизились и стали видны ей Паха и Саха – её простоватые боевые товарищи, которые никогда не умели скрывать своих эмоций. Меньше всего Вера ожидала увидеть братьев в диггерских юбках с секачами на поясе. Паха, совершенно не смущаясь наготы Вериной и своей, схватил её в охапку, приподнял легковесную командиршу от земли и прижал с такой силой, что у неё едва не хрустнули кости.
За последнее время у неё было настолько мало положительных эмоций, что эта случайная или неслучайная встреча с близнецами её действительно обрадовала. Она даже вновь почувствовала себя их командиром и с показной строгостью потребовала срочно удалиться с этого места, где они наделали столько шума и куда в любой момент могли нагрянуть враги или хищники. Паха и Саха с полной готовностью выполнять любой приказ своего командира шли за ней, перешёптываясь между собой:
– Казаў цябе, цётка Вера да дзігераў вернецца, а ты кажаш: «не-не, яна – следчы».26
– Ты не казаў, што яна да дзігераў вернецца, ты толькі казаў, што мы яе сустрэнем.27
Когда они нашли безопасное место и уселись на пол вокруг светляка, близнецы не сводили глаз со своего кумира. Постоянно перебивая друг друга, они рассказали свою невесёлую историю. После ухода Веры удача перестала сопутствовать республиканцам в войне с диггерами. Впрочем, это уже тяжело было назвать войной. Бесконечное брожение по многоуровневым запутанным переходам диггерского ареала в поисках неуловимого врага. Случались редкие удачи найти стоянку диггеров, как правило, хорошо укреплённую. А после этого шли долгие месяцы осады, пока инженеры и рабочие перетащат, установят тяжёлое оборудование и приведут его в действие. А потом ещё месяцы, пока долбильные установки, постоянно перегревающиеся и ломающиеся, проковыряют дыру в метровой железобетонной стене или двери из литой стали. И это были неспокойные месяцы – в мокрых туннелях кишели агрессивные хищные насекомые и кровососущие черви. Диггеры то и дело совершали нападения на подходах к лагерю осаждающих, а иногда врывались в их лагерь, в считанные секунды выводя из строя оборудование, а затем бесшумно исчезали, оставляя после себя лишь трупы. Когда же долгожданный момент пролома наставал, часто оказывалось, что внутри никого нет. Лишь издевательски оставленный открытым лючок в какой-нибудь потайной лаз из укрытия свидетельствовал о том, что всё это время десятки спецназовцев, армейцев, инженеров и рабочих, убивая своё здоровье и жертвуя жизнями, скреблись в никуда.
Но при последней осаде, в которой пришлось участвовать Сахе и Пахе, республиканцы изменили способ борьбы с диггерами. Из Центра притащили новый агрегат с гигантским сверлом. Он тоже регулярно ломался, но уже через несколько дней, а не месяцев, как раньше, дверь была просверлена, правда отверстие было совсем маленьким – туда едва можно было просунуть руку. Но руку внутрь совать никто не собирался. Пришли штабные военные в скафандрах и раздали похожие скафандры осаждавшим армейцам и убрам. В отверстие просунули шланг, соединённый с баллонами, открыли в баллонах вентили. Даже через шлемы скафандров ещё ничего не понимающим Сахе и Пахе было слышно шипение, с которым газ врывался в убежище диггеров. Потом из-за двери через это же отверстие послышались надрывный кашель, крики и хрип. А потом осипший женский голос из последних сил прокричал прямо в дыру:
– Де… тей… вы… пу… сти… те…
И очень медленно немеющими руками изнутри стали отодвигать запоры. Майор, руководивший операцией по травлению диггеров, с чувством выполненного долга и лёгкой усталости спокойно сообщил офицеру спецназа:
– Теперь ваша работа…
Убры уже напирали на дверь снаружи. Когда дверь открылась, то в свете направленных прожекторов они увидели трупы взрослых диггеров вперемешку с детьми. Одна женщина, возможно, та, что кричала в дыру, стоя по колено в стелющемся по полу дыму, уставилась уже ничего не видящими кровоточащими глазами на прожектор и держала в руках младенца. Когда она падала, Паха схватил ребёнка на руки и побежал с ним в переход, подальше от этого отравленного убежища. Мальчик ещё несколько раз хрипло вздохнул у него на руках, а потом у него изо рта потекла кровавая пена.
Паха, едва сдерживая эмоции и, может быть, слёзы, говорил:
– Я, цётка Вера, часам бачу тыя вочкі маленькія, крывёю залітыя. Глядзіць той хлопчык на мяне нават зараз, і колькі жыць я буду – будзе её на мяне глядзець. Хіба ж гэта вайна, цётка Вера? Гэта ж бойня!28
Саха с не меньшей болью, чем его брат, в сердцах добавил:
– Ну каму трэба гэта вайна? Дзігеры ж нікога тады не чапалі ў Верхняй Стэпянцы – Антончык нам казаў, а ён ніколі не хлусіць. А калі б і падраліся яны калісьці з кімсьці – пакалацілі б мы іх трохі ды разышліся б у бокі…29

Произошедшее не укладывалось в простое крестьянское понимание справедливости Пахи и Сахи. Никакие высокие цели не могли оправдать для них гибель детей таким страшным способом. Они дальше не могли быть теми, кем так давно хотели стать. После газовой атаки оба брата без спора решили стать на сторону тех, с кем недавно воевали. Они сразу после этой «победы» убежали из первого же дозора и долго искали диггеров. Через месяц поисков голодные и измученные братья попали в одну из бригад. В таком возрасте в диггеры никого не брали, но то ли сыграла роль детская наивность близнецов, то ли наличие у них военной подготовки, то ли то, что ряды диггеров значительно поредели, – их взяли в бригаду. Паха и Саха теперь постигали путь диггеров с таким же вниманием и терпением, как раньше проходили спецназовскую подготовку. Диггеры использовали их в основном как разведчиков, – за сутки они нахаживали по десятку километров, отслеживая передвижение республиканцев по ходам и туннелям.

Саха и Паха знали, что Вера, как бывший диггер, играла особую роль в войне с диггерами, но конечно же, не догадывались, что она фактически являлась ключевой фигурой в начале этой войны, что без неё эта война не началась бы вообще. Поэтому по душевной наивности они без каких-либо опасений повели Веру в бригаду.
Количество убежищ и стоянок, в которых диггеры могли прятаться от республиканских войск, становилось всё меньше. Сейчас бригада Сахи и Пахи остановилась в расширении тупика узкого хода очень глубоко под Поверхностью. Древние перед самой Последней Мировой рыли этот ход либо навстречу какому-то другому ходу, либо к какому-то поземному объекту. Но они не успели доделать свою работу – туннелеройная машина так и осталась здесь. Уже вручную диггеры разрыли в стороны породу, и теперь это расширение, вход в которое сильно ограничивал ржавый механический монстр, использовалось как секретная стоянка диггеров. Вера здесь никогда не была, и найти сюда дорогу республиканцам будет очень непросто.
Вокруг сложенных в кучу светляков в позах лотоса сидели диггеры – они распевали Поэму Знаний. Здесь же лежали раненные диггеры: мужчина, две женщины, два подростка и совсем маленький мальчик. Даже Вериных скромных познаний в медицине хватало, чтобы понять – раненые долго не протянут. Но и раненые, кроме совсем уж плохого мужчины, распевали с завораживающей монотонностью песню о математических, логических, физических и химических законах этого мира. Это выглядело, как сумасшествие: находиться на краю гибели, не быть уверенным, протянешь ли до следующего дня, и всё же с таким упрямством повторять теоремы и правила, которые почти никому в этом мире не нужны, а уже в скором времени, возможно, станут не нужны вообще никому. Но если это сумасшествие, то почему практически тем же самым занимается тот, кого она сумасшедшим совсем не считает? Он ни капли не похож на диггера, пришёл к этим же идеям другими путями и хочет сохранить никому не нужные знания другими способами, при этом делает-то он это с не меньшим упрямством, чем эти сильные аскетичные люди. Так может, в этом всё-таки есть какой-то смысл? Хотя сейчас ей надо думать не об этом…
– Вы кого привели?! – произнёс запевала этого мистического хора.
За то время, пока звучали эти три слова, диггер успел вскочить с утрамбованного песчаного пола, выхватить секачи и оказаться сбоку от Веры, став в боевую стойку. Острый секач остановился в миллиметре от Вериной шеи – казалось, она даже чувствует исходивший от острия холод металла. «Надо же, – одобрительно подумала Вера, – может быть, и среагировать не успела б!». Но к чему-то подобному Вера была готова, и реагировать она не собиралась, даже если бы секач не остановился.
– Я приветствую тебя, Жак!
– Зачем ты пришла?
Жак стал мужчиной, красивым мужчиной. Подумав так, Вера даже смутилась. Нет, конечно же, она имела в виду его идеально сложенное тело, сильное и ловкое тело диггера, тело воина, покрытое шрамами и швами от зашитых ранений.
– Ты меня узнал?
– Время меняет внешность, но не меняет движения и походку диггеров. Так зачем ты пришла?
– Я пришла на суд. Пришла на суд диггеров.
– Суд диггеров? Не слышал про такой, диггеры никого не судят.
– Значит, соберите суд, чтоб осудить меня за то, что я сделала.
– А что ты сделала?
– Я начала эту войну.
– Мы это и так знаем. И какой ты приговор считаешь для себя справедливым?
– Смертная казнь, мне его уже вынесли.
– Так что ты хочешь от нас?
– Я хочу, чтоб меня осудили диггеры, а потом выслушали меня и дали отсрочку. Мне надо попытаться хоть что-то исправить.

Вере не хотелось уходить от диггеров. С тех пор, как когда-то она ушла от них со следователем, жизнь её превратилась в череду войн и убийств. Ей казалось, что она занимается настоящим делом, но почему же теперь пролитая ею кровь как будто подступает к её же горлу? Если бы можно было остаться с диггерами, будто бы не уходила от них вообще, и вычеркнуть эти годы из своей памяти…
– Я думаю, что Зоя потом всё-таки согласится с тобой встретиться, – совсем уже другим тоном говорил с нею Жак.
– Она даже не захотела видеть меня. Я же просила только суда.
– Ты рассуждаешь, как следователь. Так, конечно, проще: осудили к смерти, которую ты не боишься, и ты в расчёте. Нет, пусть то, что в тебе свербит, мучает тебя долго, – в этом заключается истинное раскаяние, за которым следует прощение. Но я-то тебя простил, и если бы ты когда-то решила снова стать диггером, забрал бы тебя в свою бригаду, что бы там не говорила Зоя.
Последние слова Жак проговорил слишком поспешно для диггера и слишком эмоционально. Вера посмотрела на него – это получилось снизу-вверх, так вырос этот диггер, который когда-то учил её диггерским премудростям. Она вспомнила, как Жак не хотел, чтобы она уходила из бригады. Неужели он...
– А ты сейчас…
– Я сейчас один, – не дал договорить Вере Жак. – Ты помнишь Улю?
Улю Вера помнила – тогда это была девчонка из бригады Антончика годами двумя младше Веры.
– Мы были с ней. Она догадывалась о моих мыслях и старалась мне заменить тебя, всё делала, как ты. Даже ногами научилась драться, как ты, а может быть, и лучше, чем ты… Просто я всё надеялся, что ты вернёшься. А потом эта война и твоя роль в ней… Тогда мы и стали с Улей… Она была беременна, поэтому я оставил её в другой бригаде, в оседлой. Их осадили республиканцы. Там, в убежище, во время осады она и родила мальчика, который потом умер у твоего Пахи на руках…
Вера опустила глаза, комок подступил к горлу. Жак, конечно же, прав, ей намного было бы легче, чтобы диггеры осудили её к смерти. Она бы не оправдывалась – она бы посыпала голову пеплом и была б готова на любую смерть. И те несколько дней отсрочки, которую дали бы ей диггеры, она бы использовала сполна, а потом бы ушла в небытие, смерть была бы для неё избавлением. Но ей суждено эту тлеющую боль носить в себе столько, сколько ей отмерено жить. И это не Пахе, а ей должен в видениях являться младенец с выжженными газом глазами – сын Жака, которого он так и не увидел.
– А как Паха и Саха? Я имею в виду, как диггеры? – ни к чему спросила Вера, чтобы перевести разговор с этой тяжёлой для неё темы.
– Да какие они диггеры, – ответил Жак, не обрадованный уходом от разговора Веры. – Ну не гнать же их было обратно, когда они у нас появились. Там бы их быстро следователь за дезертирство на каторгу сослал. Пришлось дать им поиграть в диггеров. Они, конечно, ребята добрые, сильные, ловкие, упражнения диггерские быстро усваивают. Но диггер заключается не в теле, а в сердце и уме… Забирай их с собой побыстрее, пока они нас своим шумом не выдали. Мы и так специально для них «разведку» придумали, чтоб меньше в убежище находились.
Помолчав, Жак попытался вернуть разговор в желаемое русло:
– Я про Улю и сына сказал не для того, чтоб тебе сделать ещё больнее. Я думаю, что всё идёт как поётся в Песне Хаоса – все или почти все так или иначе погибнут. Может, так и лучше, что они ушли к Богу в начале Хаоса.
Жак сделал долгую паузу, как будто думая, стоит ли говорить то, что у него на уме.
– Что бы ты ни натворила в своей жизни, я уверен, что Дева-Воин из Песни Хаоса – это ты. Ангелы и демоны сошлись в битве за твою душу, но выбор за тобой – с кем ты останешься, тому и будет дан шанс. Поэтому, даже если ты вернёшься к диггерам и не будешь со мной, даже если уйдёшь в другую бригаду – я всё равно буду рад тому, что этот шанс ты подаришь диггерам.
Почему-то именно сейчас Вера приняла для себя важное решение, которое тут же сообщила Жаку:
– Там, Жак, есть один человек, очень хороший человек. Если мне суждено выжить, я буду там, где он. Так говорит мне моё сердце…

4

– Второй Следователь, вами инициировано доследование дела по обвинению Шестого следователя. Вы включены в состав следственной группы. Вы лично проверили полноту и объективность следствия, проведенного остальными следователями. Вы утверждаете, что все действия, в которых мною обвинена Шестой следователь нашли своё полное подтверждение. И при этом вы настаиваете на невиновности обвинённой. Как это понимать?
– Начсот, Шестой следователь невиновна. Все совершённые ею действия были продиктованы следственной тактикой по проверке информации о совершённом преступлении.
– Второй Следователь, данная информация подтвердилась? Есть обвиняемый в совершении данного преступления?
– Начсот, есть два обвиняемых в совершении преступления, установленных по результатам проверочных действий Шестого следователя.
Вера переводила взгляд то на начсота, то на Второго Следователя, который говорил совершенно непонятные для неё вещи.
– Второй Следователь, два обвиняемых? Кто эти обвиняемые?
– Начсот, это вы и Первый Следователь!
В комнате следователей сверкнула невидимая молния и прогремел беззвучный гром. Никто не выдал своих эмоций, только очень внимательный наблюдатель мог заметить, как сосредоточились и напряглись присутствовавшие в этом помещении люди. Начсот с абсолютным спокойствием металлический голосом произнёс:
– Первый, третий, четвёртый, седьмой, восьмой и десятый следователи, обезоружьте второго и пятого следователей. Второй Следователь, вы обвиняетесь в государственной измене и клевете в отношении должностного лица Республики и в отношении следователя, в связи с чем исключаетесь из следственной группы по делу Шестого следователя и берётесь под стражу. После приведения в исполнение приговора в отношении Шестого следователя будет создана следственная группа по расследованию совершённых вами преступлений.
Несколько следователей приблизились к Вере и Второму Следователю с тем, чтобы забрать оружие, но они даже не шелохнулись. Вера не особо понимала, что происходит, но если бы Второй Следователь выхватил из ножен мечи, она бы сделала то же самое.
– Начсот, – твёрдым голосом сказал Третий Следователь, который даже не сдвинулся с места по команде начсота. – В соответствии со сто сорок шестым параграфом, следователь имеет право предъявить обвинение любому лицу без исключений. Мы обязаны выслушать суть его обвинения и только после этого принять решение о том, является оно ложным или нет. Учитывая, что из числа необвинённых я являюсь самым старшим следователем, до окончания слушания принимаю руководство следотделом на себя. Второй Следователь, доложите информацию.
– Третий Следователь, в рамках доследования я проверял факты совершения действий Шестого следователя. Всё, в чём она была обвинена, имело место в действительности. Проверочные действия я проводил по установлению косвенных обстоятельств, поводом для которых явились действия Начсота по искусственному удалению меня из процесса расследования дела по обвинению Шестого следователя. Очевидно, Начсот действительно заподозрил меня в определённой пристрастности по отношению к Шестому следователю, так как именно я её подобрал. Подобная пристрастность, даже с точки зрения Начсота, никак не могла сказаться на объективности расследования, но могла значительно повысить скрупулёзность его проведения с моей стороны, так как Шестого следователя я знаю с её детства и поэтому обладаю большей информацией о некоторых её психологических особенностях. Мною был осуществлён допрос Шестого следователя. Из её показаний, а также некоторых моих личных наблюдений была рассмотрена версия о возможной недобросовестности Первого Следователя. Поэтому я перепроверял то направление расследования, которое ему было поручено Начсотом.
Как известно, Первому Следователю было поручено наиболее сложное следственное действие – осмотр места происшествия и трупов по факту несанкционированной боевой операции, проведённой Шестым следователем в переходе возле каторги «Динамо». Мною был проведен повторный осмотр, допросы работников похоронной команды, осуществлявших перевозку и захоронение трупов, эксгумация и повторное исследование трупов, осмотр их одежды. По результатам прочтения озвученного здесь без меня Первым Следователем рапорта, мною выявлены существенные расхождения между тем, что якобы увидел Первый Следователь, и тем, что увидел я лично. Например, им не было озвучено, что один из уничтоженных в ходе боевой операции неизвестных был одет в униформу следователя, причём, судя по всему, это была не подделка, а именно подлинная униформа следователя. Первый Следователь, вам вопрос: где эта форма?
– Второй Следователь, я её уничтожил.
– Первый Следователь, в соответствии со сто сорок шестым параграфом, вы не имеете право уничтожать вещественные доказательства до тех пор, пока не закончено расследование. Почему вы это сделали?
– Второй Следователь, я посчитал, что расследование дела по обвинению Шестого следователя уже закончено; я уничтожил одежду, внешне похожую на одежду следователя, так как она была сильно окровавлена…
– Первый Следователь, итак, вы признаёте нарушение сто сорок шестого параграфа?
– Второй Следователь, да. Но это несущественное нарушение, которое никак не может явиться поводом для обвинения меня в злоупотреблениях.
– Первый Следователь, тогда вопрос: почему вы изъяли и уничтожили только одежду, внешне похожую на одежду следователя, но не изъяли одежду убров, которая так и осталась на трупах на момент захоронения?
– Второй Следователь, я посчитал, что имеет смысл проверять только одежду, внешне похожую на униформу следователя; но когда убедился, что это не униформа следователя, посчитал, что её можно уничтожить.
– Первый Следователь, сколько вам понадобилось времени, чтобы отличить подделку от той одежды, которую вы носите много лет?
– Второй Следователь, вторая часть вопроса неконструктивна. Я до момента изъятия одежды сомневался, является ли она подлинной униформой следователя, но в последующем убедился, что она таковой не является, поэтому уверенно её уничтожил.
– Первый Следователь, в соответствии с параграфом сто сорок семь, следователь проводит визуальное исследование вещественных доказательств на месте происшествия и только при необходимости специальных исследований с привлечением специалистов либо возврата заинтересованным лицам изымает их. Вы вещественное доказательство изъяли при отсутствии заинтересованных на его получение лиц, но его не исследовали. Вы признаете нарушение параграфа сто сорок семь или же допущенную некомпетентность?
– Второй Следователь, я допустил некомпетентность и поспешность.
– Первый Следователь, вам известно, что униформа следователя является предметом строгой отчётности?
– Второй Следователь, конечно.
– Первый Следователь, вы всегда при получении новой униформы сдавали старую?
– Второй Следователь, да.
– Первый Следователь, сколько комплектов униформы может быть у одного следователя одновременно?
– Второй Следователь, два.
– Первый Следователь, сколько у вас на данный момент комплектов униформы?
– Второй Следователь, мною утерян один комплект.
– Первый Следователь, при каких обстоятельствах?
– Второй Следователь, он пропал здесь, в комнате следователей, пока я отсутствовал на задании.
– Первый Следователь, обвиняемая утверждает, что нападавший, одетый в форму следователя, также использовал и мечи следователя. Вы не находили оружие этого нападавшего?
– Второй Следователь, там было много оружия: арбалеты, кустарные палицы и булавы, два спецназовских меча.
– Первый Следователь, с двумя спецназовскими мечами понятно – там было обнаружена два трупа в форме убров. Но что с третьим, неужели, облачившись в форму следователя, он использовал кустарное оружие?
– Второй Следователь, я не знаю, какое оружие он использовал и было ли у него оружие вообще. По понятным причинам мы не можем использовать в доказывании показания единственного живого очевидца происшедшего – Шестого следователя.
– Первый Следователь, где вы находились, когда Шестой следователь проводил несанкционированную боевую операцию?
– Второй Следователь, я находился здесь, в комнате следователей.
– Первый Следователь, ваши мечи были с вами, это может кто-нибудь подтвердить?
– Второй Следователь, мои мечи были со мной, но подтвердить это никто не сможет, кроме меня.
– Первый Следователь, – неожиданно вмешался Десятый Следователь, – я видел, как вы выходили из комнаты следователей с мечами в ножнах и следственным рюкзаком в одной руке и пакетом с формой в другой, а вернулись без этих вещей – это было как раз накануне расследуемой боевой операции. Я в тот момент, как и вы, был не на задании.
– Первый Следователь, – продолжил допрос Второй Следователь. – Что вы можете пояснить по поводу показаний Десятого Следователя?
– Второй Следователь, я не помню, куда, с чем и зачем я ходил.
– Первый Следователь, мы обязательно опросим постового на входе в отсек. А теперь оцените следственную ситуацию. На группу надсмотрщиков со следователем во главе совершается покушение. Один из покушавшихся находится в униформе следователя. Эта форма исчезает, и к её исчезновению причастен тоже следователь. Причём именно у следователя, причастного к исчезновению формы, нет второго обязательного комплекта такой же формы. Покушавшийся использовал мечи следователя, во всяком случае, так утверждает обвиняемая, и при этом всё у того же следователя нет мечей при себе. Какие выводы в такой ситуации должен сделать следователь, который расследует дело?
Первый Следователь молчал. Вмешался Начсот:
– Первый Следователь, вы арестованы. Я вынужден сообщить о происшедшем в Штаб.
– Начсот, пока расследование не закончено, никто никуда ни о чём сообщать не будет. Тем более, что я сообщил о двух обвиняемых и вторым являетесь вы.
– Второй Следователь, какое я имею отношение к преступным действиям Первого Следователя?
– Начсот, на момент ситуации, о которой сообщил Десятый Следователь, только вы, первый и десятый следователь находились в следственном отсеке. Только вы могли отнести и передать кому-то комплект униформы, рюкзак и мечи в ножнах, выданные Первому Следователю. И это не всё! Я настаиваю на пересмотре всех дел Первого Следователя. Прямо сейчас, немедленно, вы предоставите ключи от сейфа, и мы пересмотрим все рапорты Первого Следователя.
– Первый, прикрой! – крикнул Начсот, бросившись на выход, одновременно выхватив начсотовский кортик и вогнав его по рукоять в грудь стоявшего ему на пути молодого Десятого Следователя, так и не успевшего вытянуть из-за спины мечи. Первый Следователь преградил выход из комнаты следователей в попытке задержать остальных следователей. Шесть пар мечей уже рассекали воздух и высекали искры от соударения с двумя мечами Первого Следователя. Вера швырнула секач, который застрял в спине Начсота, пытавшегося открыть дверь и попасть в свой кабинет, чтобы сжечь архив рапортов. От мощного удара Начсот ударился лицом о дверь, упал на колени, потом, собрав силы, поднялся. Но попасть в кабинет и закрыться изнутри ему не дали следователи, которые уже расправились с Первым и распластали на полу своего руководителя. Тот, лёжа на животе, стал извиваться, как одержимый, не обращая внимание на торчащий в спине секач и неадекватно визжать:
– Пустите! Если разоблачат – уничтожь следы и убей себя, уничтожь следы и убей себя, уничтожь следы и убей себя…
Потом он ещё несколько раз дёрнулся и замер.
– Симулирует приступ? – спросил Третий Следователь.
– Да нет, не похоже. Он умер, – ответила Вера, с силой выдернув свой секач из спины Начсота.

5

– Несмотря на успехи Республики по достижению единства общества, повышению благосостояния и мощи государства, годы испытаний не прошли, и мы по-прежнему находимся в состоянии войны с внешними врагами и врагами внутренними, с природой, хищниками, голодом и болезнями. Предыдущий докладчик излагал вам положение дел с выходящими из строя дренажными системами древних, об обеднении почв, используемых для посевов на Поверхности, о появлении новых очагов заражения мицеоном и кровянкой. Сейчас, как никогда, нам необходимо достичь абсолютного единства общества, сгруппироваться в единый кулак, который ударит и пробьёт толщу противодействующих нам обстоятельств навстречу светлому будущему. Пусть это будущее наступит не для нас, а для наших детей!
Советник Главного Администратора эмоционально и в то же время складно и уверенно, не читая, втолковывал депутатам необходимость принятия нового закона. Он был из военных, но сейчас был одет в чиновничью униформу, впрочем, не скрывающую его военной выправки. Он смотрел в зал, и каждому из присутствующих казалось, что эти мудрые, внимательные, почти не мигающие глаза второго человека в Республике смотрят именно на него. Они находились в президентском бункере в небольшом зальчике для совещаний с трибуной, столом председательствующего и тремя десятками кресел. Но какие это были кресла – мягкие, обитые бардовой кожей массивные седалища, сев в которые, каждый чувствовал себя весомой фигурой, от решения которой зависит судьба Муоса. Когда-то в таких же креслах восседали министры многомиллионной страны, жалким остатком которой является Муос. Теперь же в них сидели депутаты, в отличие от Верховных Инспекторов, скромно сидевших на табуретках в проходах и за рядами кресел.
– Народ Муоса должен обрести единую волю и слиться в единое существо, стать отважным бойцом, которому не страшны никакие испытания. Но я спрашиваю у вас: какие шансы у бойца, у которого переломаны пальцы, отсутствует глаз, разбито колено и гниёт печень? И боец ли это вообще? Ответ однозначный – нет! Но пока что Республика похожа именно на такого бойца: среди нас много увечных, инвалидов, отживших своё немощных стариков, слабоумных. Они не трудятся! Они не трудятся в силу своей немощи или же симулируя немощь. И мы вынуждены отобрать кусок от наших детей и дать этим трутням. Да, древние когда-то могли себе позволить содержать и такой балласт, но мы находимся в других условиях и должны отбросить этот показной сентиментализм и принять это нелёгкое и поэтому героическое решение. Сжав зубы, через боль, мы должны вырезать на теле нашего народа эту опухоль! И помните: опухоль разрастается, и если её вовремя не вырезать, сожрёт всё тело. Посмотрите: мутанты и слабоумные рожают детей, которые порою становятся ещё страшнее своих родителей; больные разносят заразу; и все они вместе своим видом разлагают общество, усугубляя и без того полудепрессивное состояние большинства наших граждан. Кто-то здесь думает, что это жестокий закон! А я вам отвечу, что жесток тот, кто проголосует сегодня «против», обрекая тем самым на долгую и мучительную гибель свой народ. Этот закон является актом высшего милосердия и, прежде всего, к тем, в отношении кого он направлен. Посмотрите на тех, о ком мы сейчас говорим? Хотели бы вы себе такую судьбу, как у них; хотели бы себе такой жизни? И разве это жизнь? Этот закон избавит от страданий этих несчастных. И не надо спрашивать себя, хотят ли они этого, пытаясь тем самым идти на поводу у упрямых человеческих инстинктов. Мы должны принять это решение за них, как мы решаем за наших детей, боящихся прививок и не желающих пить горькое лекарство!
Каждое слово впечатывалось в головы депутатов. Всё – слова, тембр голоса и манера выступления Советника, свет в зале, нахождение депутатов в креслах, а инспекторов – на табуретках, – всё это было скрупулёзно просчитано с тем, чтобы даже те депутаты, которые пришли сюда с твёрдой решимостью голосовать «против» поменяли своё мнение к концу выступления Советника, сразу же после которого будет голосование. С видом человека, уставшего от непосильной ноши и сделавшего всё от него зависящее, Советник заканчивал выступление и совершенно равнодушно, как не значащее ничего обстоятельство, добавил чуть приглушённым голосом:
– Я понимаю, что у многих из присутствующих здесь есть близкие, которые подпадают или могут подпасть под закон, проект которого поставлен сегодня на голосование. Поэтому, чтобы сохранить объективность вашего решения, Инспекторатом инициирована и внесена в проект поправка о нераспространении закона на членов семей Инспектората и Парламента... У меня всё – прошу голосовать за проект закона с учётом внесённой поправки…
Депутаты подняли вверх руки с белыми карточками, означавшими «за»: кто-то уверенно и быстро; кто-то после того, как осмотрелся по сторонам и увидел белое большинство; кто-то держал карточку робко – полубоком и невысоко, закрыв её большую часть ладонью, как будто пытаясь так уменьшить своё «за». Только два делегата от партизанских поселений подняли чёрные карточки.
– Закон «О принудительной эвтаназии и чистоте генетических линий» прошу считать принятым, – спокойно, как должное, констатировал Советник. – Спасибо всем за работу. Члены Инспектората, прошу остаться для обсуждения деталей реализации принятого Закона, откладывать это незачем. Депутаты, не забудьте зайти за денежным довольствием в кассу, там же получите прокламации о порядке разъяснения данного законодательного нововведения в поселениях. Психологическая служба Инспектората потрудилась над тем, чтобы вам можно было правильно и доступно разъяснить его массам.

– Всем оставаться на местах!
Уже поднявшиеся с мест депутаты и инспектора удивлённо смотрели на входивших в помещение следователей, втолкнувших сюда двоих обезоруженных армейцев-охранников, до этого дежуривших на входе.
– Прошу садиться всех на свои места, – громко произнёс Второй Следователь, направляясь к Советнику.
– Что здесь происходит? – спросил Советник, медленно доставая красивый двуручный меч из заплечных ножен.
– Именем Республики! Советник Главного Администратора, вы арестованы по обвинению в многочисленных нарушениях Конституции Республики и Закона Республики: убийствах мирных граждан, провокации войны, создании и поддержании деятельности нелегального военного формирования под кодовым названием «Чёрная Пятёрка», воздействии на процесс расследования, выразившемся в вербовке и руководстве необъективным расследованием Начсота и Первого Следователя, присвоение себе власти Главного Администратора. Учитывая сложность дела, обвинение будет сформулировано по окончании расследования, а теперь сдайте оружие.
Второй Следователь, слегка покручивая мечами, приближался к Советнику, стоящему в самурайской стойке и не проявлявшего ничем намерения сдать оружие. Сквозь зубы он процедил:
– Вы даже не подозреваете, с кем вы связались. Вам всем конец, вы просто трупы… Если разоблачат – убей себя, убей себя, убей себя…
Советник сильно резанул себя по шее, хлынула кровь, и он завалился на пол, лицом вперёд, повалив трибуну. Кто-то из женщин-депутатов закричал. Только присутствие следователей сдерживало парламентариев и инспекторов от интуитивного порыва бежать из этого помещения.

6

– Именем Республики! Старший инспектор-психолог, вы обвиняетесь в многочисленных нарушениях Конституции Республики и Закона Республики, превышении служебных полномочий, причинении вреда здоровью и убийствах путём психологического воздействия, присвоении власти Главного Администратора Республики, опосредованных через иных должностных лиц Республики убийствах мирных граждан, провокации войны, создании и поддержании деятельности нелегального военного формирования под кодовым названием «Чёрная Пятёрка», распространении клеветнических поселений и уничтожении жителей поселения Монастырь, воздействии на процесс расследования, выразившемся в вербовке и руководстве необъективным расследованием Начсота и Первого Следователя. Учитывая особые обстоятельства, приговор будет приведён в исполнение немедленно, а окончательно сформулирован после приведения в исполнение… Но сначала ты, Жанна, расскажешь мне всё с самого начала и до конца.
– А почему ты уверена, что я буду тебе всё рассказывать?
– Я уверена в этом, Жанна, потому что была у тебя хорошей ученицей. Я чувствую тебя, инспектор-психолог, как будто сижу внутри тебя. Ты – специфический человек, в какой-то мере психический мутант, а может быть, и в самом деле – мутант. Тебе ведь не нужны ни материальные блага, ни власть сама по себе, ни восхищение толпы. Единственное, что тебе доставляет наслаждение, это властвование над человеческими душами. Ты всё время демонстрировала кому-то невидимому: «Вот как я могу!». И всё-таки, чем виртуозней становились твои навыки, чем больше были твои способности и масштабней успехи, тем более ты нуждалась в ком-то реальном, кто бы оценил твои творения. Но ты была одинока: вокруг были либо чужие, либо твои психологические рабы, которые не способны были ничего оценить. Единственным человеком, перед которым ты во всей красе старалась показать свой мастер-класс, была я. Но продемонстрировать ты могла мне, по понятным причинам, лишь кусочек обширной панорамы. А теперь, когда жить тебе осталось совсем чуть-чуть, и впереди новых побед у тебя уже не будет, ты со спокойной душой можешь явить мне всё сотворённое тобою. Надеюсь, я в твоих глазах достойный зритель, слушатель и ценитель твоего мастерства? Я уверена, что ты не сможешь себя заставить уйти из жизни, так и не рассказав мне всего.
– Ха-ха-ха! – весело засмеялась Жанна. – Ну ты даёшь, Верка, ну ты даёшь! На всём этом полотне, о котором ты говоришь, самой значимой созданной мною деталью являешься ты. Ты у меня настолько хорошо получилась, что сошла с картины и набила по морде художника; а если б только захотела, то могла б и перерисовать эту, как оказалось, не совсем удавшуюся картину.
Жанна откинулась на стуле, прикрыла глаза, как будто наслаждаясь предвкушением своего рассказа, и начала:
– Я родилась в Верхних Помещениях Центра за три года до Великого Боя. Моя мать УЗ-4 была главой лаборатории по психологическому приручению морлоков, тех самых морлоков, которых выводили в другой лаборатории, и потомки которых стали Первым и Высшими Цестодами. Она же в начале своей карьеры участвовала в разработках по созданию двойного сознания у следователей. По иронии судьбы, один такой следователь признал её виновной в серии тяжких преступлений и сослал в Верхние Помещения. Я не хочу об этом рассказывать, просто будь уверена, что приговорена она была законно, потому что была редкой стервой и проводила такие жёсткие комбинации с людьми, окружавшими её в лаборатории и вне её, что даже у меня волосы дыбом становится, когда я читаю о них в составленных для меня записях матери. Я знаю, о чём ты Вера сейчас подумала… Да, моё творчество виртуозней и значительно масштабнее, но оно имеет совершенно другие цели. Мать же испытывала просто садистское наслаждение от мучений её коллег и знакомых, просто сходивших с ума от мнимых проблем, в наличии которых убеждала их моя мать. Находясь в Верхних Помещениях, она на работы не ходила, но забеременела от мутанта-надсмотрщика. А может быть, и не от него, судя по тому, что я родилась без отклонений. После Революции она просилась взять её в психологическую службу Инспектората, но ей категорически отказали – так боялись её прошлых «заслуг». И до самой смерти мать мстила миру за то, что ей, гениальному психологу, пришлось работать на ферме. Она сводила с ума женатых мужиков, натравливала друг на друга их жён, манипулировала администратором поселения. Правда, кроме морального удовлетворения, ей это ничего не давало – вырваться с фермы ей так и не удалось. Вся надежда у неё была на меня: её приводили в восторг мои детские хитрости, умение в нужные моменты заплакать, прикинуться пай-девочкой или, наоборот, стервозным ребёнком. Когда я чуть подросла, мама научила меня навыкам гипноза и нервно-лингвистического программирования. Она оставила мне свои записи – они стали для меня сверхценным пособием. Я опущу подробности о своих невинных шалостях в Университете и до него – они блекнут на фоне сатанинских проделок моей матери. Единственное, на чём остановлюсь, это на моём личном наблюдении: самыми беззащитными от психологической агрессии подобных нам с тобой являются мужики. Ты уже знаешь, как трудно загипнотизировать человека, если он напряжен, чувствует от тебя опасность или просто не обращает на тебя внимание. Зато, если в тебе он увидел самку и гормоны у него подступили к горлу, он уже и так почти под твоим гипнозом, бери его голыми руками и делай, что хочешь. Унаследованная от мамочки приятная внешность стала моим ударным оружием, пробивающим дыру в сознании кобелей, через которую я потом заливала свои гипнотические установки. Впрочем, тебя природа таким преимуществом обделила.
На лице Жанны изобразилось издевательское сожаление, но Вера опустила эту ремарку, ровным счётом никак на неё не отреагировав, поэтому Жанна вынуждена была продолжать дальше:
– Все мои таланты были применены в полную силу, когда я попала в психологическую службу. Я была приятно удивлена той роли, которую играли инспектора-психологи в Республике. Кое-что ты видела во время обучения, но это лишь маленькая толика того, чем мы занимались. Мы были системой управления Республикой, дублирующей вертикаль инспекторов и администраторов, а во многом и превосходящих их по возможностям. Мы отслеживали на местах мнения и настроения и эффективно воздействовали на них. Нашими глазами, ушами, руками и ногами, являются агенты-психологи, которые, кстати, трудятся абсолютно бесплатно. В основном, их склоняли к сотрудничеству после того, как они были подловлены на каких-то неблаговидных вещах. Но это был только повод, потому что в природе большинства людей заложена потребность подсматривать за окружающими, доносить на своих ближних и пакостить им. Так что мы просто использовали на благо государства это не самое внешне благопристойное свойство человеческих душ. У каждого из нас было по десятку агентов-психологов, с одним из них – Татьяной Ситник – ты знакома лично. Кстати, Татьяна, если б так не увлеклась деторождением, могла бы стать инспектором-психологом, это уж точно у неё лучше получается, чем то, чем она занимается сейчас. Итак, психологическая служба стала тем невидимым остовом Республики, который до твоего появления удерживал всё здание от крушения. И работы у нас было невпроворот: Инспекторат, Штаб, сам Советник постоянно ставили нам задачи, решать которые было одно удовольствие. Если б не мы – работы у убров и следователей было на порядок больше; можно сказать, что вы приходили только туда, где наши методы были бессильны, а это случалось очень редко. Скажем, поступит донос от агента-психолога о том, что на такой-то станции зарвавшийся администратор начинает поговаривать дурное на Республику, в разговорах всё чаще мечтая о том, чтобы жить отдельно, независимо. Мы тут же это поселение берём в разработку: изучаем детально администратора, его окружение и все их грешки, и начинаем разыгрывать игровую партию. Например, переведём в это же поселение бывшую университетскую пассию администратора, да обставим всё так, что былые чувства у наших уже немолодых людей взыграют с ещё большей силой. Само по себе это уже отвлечёт администратора от его сумасбродных идей; а потом вмешаются другие факторы – ревность жены или соучастника намечаемого заговора, который станет поглядывать на вновь прибывшую. И на самом пике пылающих чувств удалим эту игровую фигуру из поселения, чтоб уж совсем не дискредитировать управленца в глазах подчинённых. Обычно в таких случаях наш материал становится подавленным, ему уже не до бунтарских идей, только и остаётся, что отдаваться работе. А запусти процесс – и наделает такой администратор дел нехороших – без трупов не обойдётся: сначала повстанцы инспекторов и прочих правых элементов повздёргивают, потом спецназ с армейцами в ходе штурма численность населения в поселении уменьшит; а затем следователи придут и всё «отшлифуют» – отрубив пару голов в порядке приведения в исполнение безусловно справедливых приговоров. Видишь, насколько гуманнее наши методы: поковырялись в мозгах, поиграли на чувствах и человеческих пороках, порылись в грязном белье, попереставляли местами любимых и нелюбимых – и все остались живы…
– На каторгах надсмотрщики-мутанты похожие эксперименты проводят с каторжанами, – не удержалась Вера.
– Да ты что?! Вот жаль, что не знала, – было бы интересно поизучать эти процессы, – как ни в чём не бывало парировала Жанна. – Но это отвлечение лишь для того, чтоб ты поняла, как сложна, многогранна, интересна и, главное, полезна наша работа. Дальше слушай самое интересное. Психологическая служба, которую вскоре возглавила я, всё развивалась и совершенствовалась, мы успешно выполняли всё более сложные задания; Инспектора и Штаб без нас выглядели бы как безглазые и безрукие увальни. Но чем талантливее нами выполнялись их заказы, тем более чётко формулировалась мысль, что сами заказы уже давно не соответствуют тому безграничному потенциалу, который мог быть задействован на их выполнение. Тут же появились первые разработки твоего Вячеслава и его единомышленников о предстоящем Крахе, но Главный Администратор, а с ним и Инспекторат, и слушать об этом не хотели. Наши пессимистичные прогнозы, сделанные с другого ракурса и полностью соответствующие выводам учёных, также игнорировались. Эти высокие чинуши были подобны мокрицам, прячущимся в щели от назревающих проблем. С этим надо было что-то делать, и я решила принять на себя руководство Республикой…
Жанна сделала паузу, пытаясь определить реакцию Веры на её высказывание.
– Я почти каждый день по работе бывала у Советника Главного Администратора, поэтому зациклить его на себе не было для меня большой проблемой. Вскоре он своих жён с детьми выслал из Улья, якобы заподозрив их в измене одновременно и государству, и ему лично, но это был его собственный почин, в мои планы совсем не входивший. Мне даже приходилось его порой остужать, поднадоели эти его глупые сентиментальности, перемежающиеся с грубоватыми приставаниями прямо у него в кабинете. Короче, Советник сдался мне с потрохами, почти и не понадобились гипнотические установки…
– Это было заметно, особенно когда он себе перерезал шею, твердя: «убей себя, убей себя», – сыронизировала Вера.
– Ну я же сказала – «почти». Надо было себя обезопасить как-то на случай его разоблачения. Кстати, этот приём я позаимствовала от ленточников – ведь у них или преданный делу хозяев ленточник, или труп. Лишь у тебя это не очень сработало… пока… Но признаюсь честно: такую установку я заложила только Первому Следователю, начсоту и Советнику. Эти люди были под моим жёстким контролем. Например, в мозгах Татьяны Ситник я не ковырялась вообще. Что касается Советника – это было один раз, когда он расслабился, я его и настроила на полное подчинение себе, которое и так уже было почти полным, а заодно и на самоубийство на случай разоблачения. Оставался только Главный Администратор, с которым дела обстояли куда сложнее. К нему не пропускали никого, жил он один и, судя по рассказам Советника, потихоньку сходил с ума в своём заточении, но прошение об отставке упрямо не подавал. Тогда к нему доступ имели только три человека: Советник, уборщица и повар. По моему плану, Советник постепенно нагнетал истерию Главному Администратору о готовящемся покушении, и тот вскоре издал вердикт о допуске к нему только Советника в целях недопущения покушений. А когда это решение состоялось, Советник негласно отправил своего непосредственного начальника в отставку… в связи со смертью. Скучные подробности о том, как это делалось, и как потом Советник избавлялся от трупа, я опущу. Фактом является то, что исчезновение Главного Администратора не заметил никто, кроме нас с Советником. Советник по-прежнему передавал декреты и указы Главного Администратора, правда проработанные и подписанные от имени последнего лично мною. Все, кроме Советника, по-прежнему считали меня лишь главой психологической службы Инспектората, но на самом деле именно я управляла Республикой последние годы и писала её историю. Это моей идеей было уничтожение змеев; моей же разработкой была и война с диггерами. Она, как ты понимаешь, не началась, если бы не ты, Вера. Теперь о тебе… Об уникальном случае поступления в Силы Безопасности девушки я знала с самого начала, и поэтому за тобой вела наблюдения чуть ли не с первых дней твоего пребывания в Урочище. Ты была диггером, и я сразу усмотрела в тебе предоставленный историей шанс покончить с этими бродягами. Не без нашего участия ты поступила в Университет, стала офицером. А как ты активно вступила в эту войну? Тебе неприятно сейчас это вспоминать, но не оценить виртуозность моих действий ты не можешь. Вспомни, как я ловко просчитала насчёт Татьяны Ситник – именно такая вот твоя противоположность может стать для тебя подругой, несчастье которой ты примешь на свой счёт и пойдёшь за него мстить. И напрасно ты себя терзаешь раскаянием о невинно убиенных диггерах, тебе не в чем себя винить, ты же объективно не знала, как дела обстоят на самом деле, поэтому действовала сугубо «по зову сердца» …
Жанна вновь с ироничным сочувствием посмотрела на Веру. Но та опять никак не отреагировала, и Жанна продолжала:
– Правда, уже имея определённое представление о твоём психотипе, я тебя отозвала с войны пораньше. Какой-нибудь детский диггерский трупик или же душевная встреча с былыми друзьями-диггерами могли резко поменять твое представление о войне. Теперь я считаю, что это была ошибка, надо было тебя подержать там подольше, глядишь и выиграли б войну. Потом вмешался твой покровитель-следователь, который сосватал тебя в следотдел.
– Вопрос в лоб: начсот и Первый Следователь…
– Да-да-да! – торжествующе перебила Жанна. – Тебя, конечно, очень интересует, как я сделала агентами-психологами эти неподкупные машины правосудия, которые прошли в келье следователей капитальную промывку мозгов и двойное сознание которых так тяжело запрячь в узду? Утолю твою любопытство. Вроде как подразумевается, что начсот должен быть выходцем из следователей, но на самом деле в Уголовном Законе Республики это не прописано, хотя все думают, что это именно так. На самом деле, начсот – лишь юридически подкованный и прошедший в своё время военную подготовку инспектор высшего уровня, который никогда не расследовал ни одного преступления. С ним мы встречались часто по службе и… Ну, не буду повторяться – процесс тебе не интересен, а результат ты видела сама. А Первого следователя в агенты-психологи записала не я, это мой предшественник не мог смириться с тем, что всюду у нас есть свои глаза и уши, кроме следотдела. Конечно, вербовать уже состоявшегося следователя – это играть со смертью: чуть не рассчитаешь, проколешься, и твой же материал зачитает тебе приговор и снесёт с плеч голову. Поэтому он подбирал среди военных кандидатов, их вербовал и направлял в следотдел. Знаю, что у первого кандидата не получилось, возможно, у второго тоже – не каждому дано пройти через келью, а кто её не прошёл, отправлялся следователями в мир иной. Но какой-то там по счёту кандидат сделал это, и вот, у инспекторов-психологов появился свой человек в следотделе. Сначала ему просто везло на заданиях, а когда он был уже Пятым или Шестым следователем, то есть в мою бытность, я охмурила начсота и с тех пор наш следователь получал только те задания, которые разрешала ему давать я. Так мы его и сберегли аж до тех пор, пока он не стал Первым Следователем.
И всё же, несмотря на то, что в следотделе у меня были свои люди, твой переход туда не входил в мои планы, а комбинацию по твоему возвращению в спецназ было проиграть не просто. Но будь уверена, я бы что-нибудь придумала, если бы не осознала потом, что Вера-следователь открывает мне новые горизонты. Примерно тогда же от агентов-психологов среди военных, участвовавших в войне с диггерами, и из поселений стали поступать сведения о псевдо-пророческой песне диггеров о Деве-воине. И тут я поняла, что ты – именно та, кто сможет дать новое дыхание загибающейся Республике. Загипнотизировать тебя у меня не получилось, вернее почти получилось, и кое-что ты мне всё-таки успела сказать там в кабинете. Ты что-то лепетала несвязное про родителей и про Бога, но потом быстро прочухалась и с тех пор всегда была настороже, подступиться к тебе было тяжело. Но это только раззадорило меня, я стала тебя плавненько подводить к твоему призванию – стать Девой-Воином. А ты отказалась от последнего шанса спасти Муос, и теперь он обречён. Я раньше думала, что тем толчком, который развалит Республику, будет окончательное разрушение дренажных систем и потоп, но теперь я уверена, что этим деструктивным фактором стала ты. Ты развалила государство, гнилую, но всё ещё пока работающую машину по поддержанию порядка. Депутаты уже пришли в свои поселения и рассказали о том, что произошло с Советником. Теперь жди череду восстаний и неповиновений, которые Силы Безопасности подавить уже будут не в силах. Республика развалится на десятки воюющих друг с другом кусков. По туннелям и переходам потекут реки крови. На Поверхность выходить ближайшие годы никто не будет, а значит, голод и эпидемии накроют Муос. Добавить к этому чистильщиков и до конца не вычищенных цестодов, для которых такая ситуация – заветная мечта. Но самое страшное в этом будущем для людей будет отсутствие надежды, которую могла дать им ты…
– Красивый рассказ, Жанна, и даже почти правдивый. Почти… Но есть несколько обстоятельств, о которых ты не рассказала в мой предыдущий приход к тебе и умолчала сейчас. Для начала – это «Чёрная Пятёрка», которая подчинялась непосредственно Советнику, а значит тебе, Жанна.
– Ах да, Чёрная Пятёрка – романтическое название, не правда ли? Но это было не моим изобретением, она существовала до меня – эдакая личная гвардия Советника Главного Администратора. Хотя не скрою, что явлением она оказалась довольно полезным и часто используемым…
– Большинство случаев использования Чёрной Пятёрки за последние пять лет мне известны. Но вот что я никак не вложу в свою голову: зачем ты устроила бойню в Монастыре после того, как сымитировала там монашеский разврат? Вроде бы цель была достигнута!
– Не до конца. Я рассчитывала, что когда я с Первым следователем разыграю этот душещипательный сценарий, самые фанатичные поборники православия, узревшие меня нагой в келье монаха, окончательно разочаруются в своей святыне и разорвут монахов на части – так по моим расчётам должно было случиться. Но, как я поняла, религия выводит человека из сферы предсказуемостей. Прихожане в то Вербное Воскресенье посмеялись, повозмущались, большинство ушло, но многие и остались. А значит, удар по православию не был смертельным, и цель моя не была достигнута. Поэтому пришлось проиграть запасной вариант – обработали этого полувлюблённого в меня отца Андрея, начеркал под гипнозом ультиматум соседнему поселению и сам же его отнёс администратору. А уже через день Чёрная Пятёрка, переодевшись в монахов, перебила всех, кто вышел на это якобы спорное поле. С восьмидесятипроцентной вероятностью поселение должно было само покарать Монастырь, но этого опять не случилось – слишком въелись эти предрассудки в их сознание: вроде бы и в Бога уже особо не верят, но и на Монастырь боятся идти. Пришлось акт возмездия вместо них опять же выполнить Чёрной Пятёрке. Ну а потом пришёл всё тот же Первый следователь, провёл «объективное» расследование и все священники оказались вне закона…
– Примерно так я это себе и представляла… Второй момент, о котором ты умолчала – это передатчик и связь с Москвой. Весь Муос уверен, что передатчик вырубился вскоре после Великого Боя. Что же мы узнаём на самом деле: до сих пор осуществляются сеансы связи.
– Ложь о прекращении радиосвязи была сообщена задолго до меня. Это Главный Администратор посчитал, что нечего отвлекать народ от насущного труда бесполезной информацией о чём-то далёком. Но потом, став негласным главой государства, я подумала – а почему бы и нет… и по моему указанию радиоконтакт был восстановлен. Что ж тут плохого?
– Восьмой Следователь, изучив стенограммы передач, выяснил, что Москва нашла утерянный вертолёт, на котором когда-то прилетел в Муос Присланный, и сейчас активно занимается его ремонтом, чтобы прилететь в Минск, в отклик на твою системную дезинформацию о наших делах и намерениях. Прочитав твои сообщения, я чуть не разрыдалась и уверена, что если москвичи до сих пор не прилетели, то это связано только с технической невозможностью сделать это. Так зачем тебе так нужен был этот прилёт?
– Неужели ты и в этом видишь что-то неприличное?
– Конечно. Во-первых, прилетев, они сразу бы поняли, что дела здесь обстоят не так, как сообщалось им посредством радиосвязи. Во-вторых, один из членов Чёрной Пятёрки перед смертью успел мне поведать, что где-то в Улье построен примитивный макет вертолёта по рисункам погибшего Командора, и что они регулярно отрабатывали захват этого вертолёта…
– У меня была мысль закодировать каждого из Чёрной Пятёрки, чтобы в случае чего они поступили с собой также, как начсот и Советник, да всё как-то руки не дошли. Как результат, кто-то обязательно проболтается… Москва – это целина, непаханое поле для психологической службы, далёкая перспектива. Захватив вертолёт, мы бы закодировали экипаж, и они стали бы нашими людьми. Пару рейсов – и несколько инспекторов-психологов, возможно, даже я сама, оказались бы в Москве. Вербуя агентов-психологов по всем заселённым станциями московской подземки, мы бы, в конце концов, осуществили там маленькую бескровную революцию, и выходцы из Муоса правили б там. Если бы здесь дела стали б совсем плохими, можно было б эвакуироваться туда. Как тебе проект?
– Проект – ничего. Только тут ещё одно замолчанное тобой обстоятельство всплывает. Тот атомный заряд, который я в Цестодиуме обезвредила, ты ж его для Москвы готовила и, значит, с помощью вертолёта туда переправить собиралась. Совершенно мне в голову не укладывается – зачем?
– Сразу поправлю тебя – заряд готовила не я, а Главный Администратор. Ему он нужен был как эдакое воплощение силы, которой владел бы только он. Я, если честно, боялась этого заряда – он же мог весь Муос погубить, что едва не случилось. Когда Главный Администратор ушел в иной мир, я думала поначалу работы по созданию ручного привода прекратить и от заряда избавиться. Но заряд – не камешек, просто так его не выбросишь, вот я и решила его использовать подальше от наших территорий, в Москве. Поэтому работы были доведены до конца, а потом случилось то, что случилось...
– Так что ты собиралась сделать с зарядом в Москве?
– Ну-у-у… Это был бы такой гарант безопасности нашей экспансии. Если бы москвичи нас раскусили, можно было бы их первое время пошантажировать, а если бы они не послушались… Атомный взрыв в центре московской подземки, конечно же, не уничтожил бы московское метро – всё же, их мир побольше нашего, – но уж точно отбил бы мысли сотворить акт возмездия за неудавшуюся экспансию на ближайшие полсотни лет.
– Раз мы заговорили про заряд, Жанна, не могу я не вспомнить про чистильщиков. Ты же помнишь, что у меня с ними свои счёты? И вот, побывав среди этих деградантов, я не могу никак понять, почему же они до сих пор существуют? Почему Республика их до сих пор не уничтожила? Ведь это не диггеры и не ленточники – несколько операций спецназа во главе со следователями, и про чистильщиков бы забыли навсегда. Но они ведь всё это время жили, ползали на задворках Республики, обращали, убивали, а потом вот чуть весь Муос не погубили. Когда перед моим уходом к чистильщикам ты инструктировала меня об их внутриклановых порядках, именах и связях, я задалась вопросом: откуда у Инспектората столько информации об этих нелюдях? И почему эта информация касалась всего, что было до гибели Мелхисидека? Прознав про твою контору и методы её работы, напрашивается одно единственное рациональное объяснение всему этому – среди чистильщиков у вас был свой агент-психолог, и это никто иной, как Мелхисидек. Но если Мелхисидек – основатель клана чистильщиков, то когда же он стал агентом-психологом: до создания клана или уже став чистильщиком? Ответь мне Жанна…
– Вот тебе только осталось меня обвинить в том, что я чистильщиков послала к тебе в поселение, чтобы вырезать твою семью! Быть может, ты не заметила, что я ненамного старше тебя и инспектором-психологом стала намного позже тех событий? Но, в общем, твои предположения верны. Я не сильно интересовалась историей клана чистильщиков, знаю это только по дошедшим до меня скупым отчётам самых первых инспекторов-психологов новой Республики. Все знают, что в Великом Бою погибло большинство землян, ни для кого не секрет, сколько после них осталось инвалидов. Единственное, что никогда не афишировалось, – сколько солдат и ополченцев после этого стали психическими калеками. Причём, как правило, это были самые лучшие воины, психика которых не выдержала череды смертей, а ведь им приходилось убивать не только ленточников-мужчин, но и женщин и детей. Их разум, эмоции, рефлексы на несколько суток целиком перестроились для нужд убийцы, а вернуться в обратное состояние не смогли. Вернувшись в свои поселения, они стали серьёзной проблемой для мирных жителей, в каждом из которых они хотели видеть подлежащего уничтожению ленточника. Как-то свихнувшихся участников Великого Боя удалось собрать из их поселений, но вот что делать с ними дальше – было непонятно. Убить всех? Отправить на каторгу? Вернуть обратно в поселения? Вот тогда-то и было принято не такое уж глупое, на мой взгляд решение, создать из них новый клан, руководитель которого будет находиться под контролем Республики. Наспех придумали для них философию. Подобрали вождя из ветеранов – того самого Мелхисидека, он и сам был полусвихнувшимся, но с определённой харизмой и с достаточно высоким уровнем интеллекта. Капитально промыли ему мозги, залив пожизненное беспрекословное подчинение инспекторам-психологам, и отправили всю эту команду психов за пределы Республики – туда, где прозябали пока что независимые поселения. От чистильщиков Республике была только польза – во многих отношениях они были куда выгодней Чёрной Пятёрки. Мелхисидек под чутким руководством водил свою ватагу к самым строптивым поселениям, и уже вскоре их посланцы на коленях ползли в Инспекторат, умоляя, чтобы их приняли в Республику, лишь бы спасли от чистильщиков.
– Но ведь Мегабанк был поселением Республики, зачем же на него было натравливать чистильщиков?
– Когда я занималась тобой, то, конечно же, пыталась выяснить обстоятельства, связанные с трагедией Мегабанка. Судя по всему, в клане чистильщиков произошёл раскол – появился новый вождь, который не разделял умеренности Мелхисидека в отношении Республики. Он увёл с собой значительную часть этих придурков – именно эти раскольники набрели на твой Мегабанк. После того, что они сделали с твоим поселением, их уничтожили всех до одного – об этом ты знаешь и сама.
– И неужели никому в голову не пришло после этого расправиться с чистильщиками окончательно?! – в сердцах спросила Вера, едва справляясь со своими эмоциями.
– Да нет, совсем наоборот, – как ни в чём не бывало продолжала Жанна. – Мне на глаза попался отчёт-анализ агента-психолога, который тогда контролировал Мелхисидека. Он аргументированно доказывал, что инцидент в Мегабанке дал Республике одни только плюсы. Во-первых, в клане чистильщиков произошла естественная чистка, извиняюсь за тавтологию: все непослушные и чересчур агрессивно настроенные к Республике чистильщики были устранены. Авторитет Мелхисидека, прорицавшего, что раскольников ждёт Божья кара, непомерно вырос, от этого его клан стал более управляемым. Ты, быть может, этого не знаешь, но ваше поселение в депешах, направленных в другие поселения, было объявлено бунтарским и вышедшим из состава Республики незадолго до нападения чистильщиков. Очень выгодный агитационный шаг с несложным предупреждением: выйдешь из Республики – лишишься защиты Республики – погибнешь от внешних врагов. Заодно Силы Безопасности ещё раз поиграли мускулами перед рядовыми гражданами и показали, какие они сильные и всемогущие, и как хорошо могут защищать, и как плохо бывает с теми, кто не слушается Республику. Ну а гибель двадцати там с чем-то человек – это лишь издержки производства.
Понимая, как больно Вере слышать то, что она ей говорит, Жанна и не думала сглаживать углы. Она ледяным тоном сказала:
– И что сейчас Вера? Из тебя прорвётся ненависть, которую ты попытаешься выдать за проявление доброй памяти к тем, кто погиб много лет назад и кого уже не вернёшь? Можешь сорваться на мне, впрочем, это-то ты и делаешь сейчас. Всё твое расследование – лишь эгоистичный фарс. Вернись назад, к моменту возвращения из Цестодиума, и проиграй всю ситуацию сначала, но убери из неё все личные элементы: память о Мегабанке, предательство Танюши, пленение Вячеслава. И что тогда останется? Вела бы ты это расследование? Лезла бы к моему горлу? Признайся себе, Вера, что всё уничтоженное тобою с такой гениальностью, разрушалось лишь в угоду твоего неуёмного эгоизма. Ты назвала меня психическим мутантом? Может быть и так. Но ты, Вера, – чудовище! Ты – талантливый монстр, который в жертву своему спокойствию готов принести весь Муос. Я полчаса назад тебе напомнила, что ты сотворила, убив со своими коллегами Советника; о том, что ждёт Муос после этого. И что же Вера? Стала она мне доказывать, что это не так, что после развала государства ненавидящие свою метрополию поселения с радостью восстановят централизованное правление и будут жить в любви и согласии? Нет! Значит, Вера понимает или допускает, что именно она стала детонатором Краха, который высечет в ближайшее время в тысячу раз больше людей, чем когда-то погибло в Мегабанке. И Вере на это наплевать! А может быть, наоборот? Может быть, тебя распирает гордыня от осознания того, что именно тебе удалось порешить Муос, сделав то, чего не смогли сделать американцы, ленточники и цестоды?! Загляни внутрь себя, Вера! Кто ты есть на самом деле? Через год-полтора, прохаживаясь по опустевшим поселениям, подбрасывая ногами детские черепа, что ты будешь думать о себе? Вот тогда-то ты вспомнишь мои последние слова перед казнью, только исправить уже будет ничего нельзя. Попытаться что-то сделать можно ещё сегодня, и единственный, кто может спасти Муос – это Дева-Воин…
Вера равнодушно перебила Жанну:
– Ну и последний, самый главный вопрос. Всё от того же умирающего чернопятёрочника я узнала, что они должны были меня убить, и такое задание им дал Советник, то есть ты, Жанна. Как-то не вяжется это с твоим обещанием сделать из меня пророчицу и мессию. Так кого же ты собиралась сделать Девой-Воином на самом деле?
– А разве это ещё не понятно? Себя, конечно! По моему плану Вера-диггер, Вера-Стрелка, Вера-следователь должна была просто исчезнуть без следа, а потом снова появится с третьим вариантом внешности; учитывая, что ты её уже меняла, на очередную подмену никто бы не обратил внимание. Телосложение у нас одинаковое; твою причёску, вернее, отсутствие причёски, воспроизвести не сложно; твои походку, движения и манеры я уже хорошо изучила и смогла бы их без особых проблем скопировать. Чуть сложнее было бы с голосом, но и эта проблема решаема: на людях я бы говорила только пафосные речи громовым голосом, и те, кто тебя знал, посчитали бы, что это лишь громкий вариант твоего голоса. В итоге, я бы стала тобой. Я бы соединила твоё прошлое, твои заслуги и подвиги со своими талантами. Очень скоро меня бы понесли на руках, и к тайной власти в Республике добавилось бы поклонение людских масс. А вскоре можно было и «свергнуть» давно не существующего Главного Администратора, и занять его место. Это был идеальный вариант спасения Муоса. Но, к сожалению, эти дегенераты там возле каторги с тобой справиться не смогли, ты после этого засветилась в следотделе, начав это расследование, и возможность провести твоё бесследное исчезновение была утрачена. Со скорбью я была вынуждена признать, что занять твоё место у меня уже не получится. Ты – единственная возможная Дева-Воин на весь Муос. Поэтому я совершенно искренне тебя пригласила к сотрудничеству, и тебе пока не поздно принять приглашение. Видишь, насколько я откровенна с тобой…

7

Вера услышала шаги на коридоре. Её чёткий слух, умение разделять и быстро анализировать звуки, позволили сразу идентифицировать походки дюжины крепких мужчин в военной обуви. Но теперь важны были не антропоморфные признаки приближающихся людей и даже не то, кто они. Важным было то гнетущее чувство, которые произвели на Веру эти внезапные звуки на коридоре. Её охватила какая-то нелепая уверенность в том, что именно в этот кабинет сейчас зайдут вестники страшного завтра, грядущего Краха, в неминуемости которого она до сих пор ещё сомневалась. И осознание этого навалилось на Веру полной апатией ко всему происходящему – она даже не думала сопротивляться той направленной против неё силе, которая сейчас вломится в кабинет главы психологической службы Инспектората и даже не потянулась к своим секачам. Схожее настроение навалилось и на хозяйку этого кабинета, совсем недавно приговорённую к смертной казни, но при этом беззаботно излагавшую свою нераскаянную исповедь. Её красивые губы тряслись и каким-то напуганным голосом она сообщила:
– Начало конца…

– Обе здесь! Так ещё лучше! – пророкотал генерал Дайнеко, пока влетевшие в кабинет убры в масках заламывали руки Жанне и Вере.
– Генерал, объясните, что происходит? Я вынуждена вам сообщить, что в соответствии с параграфом сто семьдесят шесть Закона Республики, нападение на следователя…
– Да заткнись ты… Никому уже не нужны твои параграфы и законы, и Республики уже тоже нет, да и следователей также скоро не будет. Ты мне сразу не понравилась, ещё когда тебя с сиськами голыми твой благодетель ко мне в кабинет завёл. Давно надо была тебя кончить, да вот эта ж всё не давала (генерал едва повёл подбородком в сторону Жанны). Теперь всё будет по-другому. Теперь не будет никаких следователей, никаких психологов, никаких законов и парламентёров. Будет Деспотия – так я называю новое государство. И править этим государством будут только военные. А вместо законов будет жёсткий террор. Дня за два почистим Улей, а потом идём на Восток. Сраные фермеры после того цирка, который ты устроила в президентском бункере, опять взбунтовались. Да ещё как! Ультиматумы выставлять нам стали, признание независимости требуют. Пришлось пока прекратить войну с диггерами, все войска отозвать… Но ничего, до тех тоже, придёт время, доберёмся, а пока пройдёмся по наспех составленному списку, в котором ты, майор, одна из первых; потом зальём кровью Восток, а потом вернёмся и к твоим былым дружкам.
Набравшись смелости, совсем растерявшаяся Жанна обратилась к генералу:
– Генерал, вам в вашей новой миссии, как никогда, понадобятся психологи…
– А ты, ведьма, первая в том списке. Я вообще за тобой сюда шёл, поэтому наслаждайся последними вздохами в этой жизни. Перед тем, как я сам вынес приговор Третьему Следователю, он успел мне сделать свой последний доклад о тех чудесах, что ты творила. Но больше, будь уверена, ни в чьих в мозгах ты не покопаешься… Всё, кончайте их обоих…
Убры потащили Веру и Жанну на выход из Штаба, в тупиковое ответвление туннеля, недостроенного древними, и именно в этом тупике следователи обычно приводили в исполнение приговора, объявленные в Штабе. Здесь пол и стены пропитались тошнотворным запахом сгнившей крови, но сейчас его перебивал запах крови, недавно пролитой. Уже с десяток трупов тех, кто был в генеральском списке, были заколоты здесь и лежали безобразной кучей. Жанна всю дорогу пыталась разговорить тащивших её солдат в масках, давя на жалость и пытаясь установить таким образом психологический контакт. Но времени у неё было слишком мало, и «материал» теперь у неё был очень жёсткий. Незаметным движением убр выхватил меч, и вот уже та, которая правила Муосом и собиралась править всем миром, лежит с открытым ртом на куче трупов, бессмысленно уставившись мертвыми глазами на тусклую лампочку, освещавшую этот тупик смерти.
– Я тебя чуть подрежу, ты упадёшь на трупы и полежишь минут с пару, а потом забирай свои секачи и уходи, чтобы я никогда тебя не видел, – прошептал знакомый голос из-под маски, два зачехлённых секача полетели на пол.
– Тхорь?
– Да молчи ты…
– Именем Республики! – услышала Вера знакомую формулу, произнесённую знакомым голосом.
Тхорь отшвырнул Веру и направился в сторону двух следователей, которые, загородив выход из тупика, крутили в четыре руки мельницы своими короткими мечами. Туннель был узок и численное превосходство убров не давало им преимущество, так как одновременно драться здесь могли только по двое. Удары мечей следователей и убров слились в единый звон.
Когда два убра пали, Вера крикнула:
– Второй и пятый следователи, остановитесь! Тхорь, остановись!
– Приговор вынесен… и подлежит… немедленному исполнению, – сбивающимся дыханием произнёс Второй Следователь.
– Второй! Какой приговор! Всё кончено! Оставьте его.
Уже один Тхорь едва отбивался от четырёх мечей, отступая к куче трупов, на которой, обхватив руками голову, сидела Вера.
– Второй…
Тхорь упал рядом с Верой, дёрнулся в предсмертной агонии, а потом замер.

Три быстрые фигуры неслышными походками двигались по коридору на выход из Улья.
– Второй Следователь, как вы меня нашли?
– Шестой следователь, я знал, что вы направились в психслужбу Инспектората допрашивать руководителя. Знал, что бывший генерал Дайнеко окружил Штаб и намерен уничтожить всех следователей. Предположил, куда вас могут отвести для умерщвления. И моё предположение оказалось верным.
– Второй Следователь, вы сказали: «бывший генерал», почему бывший?
– Шестой следователь, я вынес в отношении него заочный приговор – смертная казнь без права выбора способа казни с лишением должности и звания. За совершение государственного переворота, сопровождающегося убийствами следователей, должностных лиц Республики и мирных граждан. Окончательно приговор будет сформулирован по окончании расследования преступных действий приговорённого Дайнеко.
– Второй Следователь, какой сейчас может быть приговор? Республики больше нет: нет Главного Администратора, нет Советника, нет Парламента. Скоро каждое поселение будет само по себе…
– Шестой следователь, есть Закон Республики. Вы помните, что должно быть со следователем, который не смог или не пожелал дальше служить Закону? Мы будем выявлять нарушителей Закона и выносить в отношении них справедливые приговора. Остановить нас может только смерть.
– Но нас ведь только трое, а нарушителями закона вскоре встанут все оставшиеся в живых.
– Шестой следователь, учитывая особые обстоятельства, я принимаю на себя обязанности начсота, вы становитесь Первым следователем, Седьмой – третьим. Постепенно будем подготавливать новых следователей. По вашему вопросу об очередности пресечения нарушений Закона сообщаю следующее: мы будет определять наиболее тяжкие преступления, расследовать их и приводить в исполнение приговора, потом переходить к следующим, самым тяжким из оставшихся нерасследованными и так далее. Сейчас главной задачей является приведение в исполнение приговора в отношении бывшего генерала Дайнеко. На данный момент это затруднительно в связи с наличием рядом с ним большого числа военных из числа бывших убров и армейцев. Все они также приговорены заочно к смертной казни, однако в виду особых обстоятельств и оставшихся нерасследованными более тяжких преступлений, исполнение приговоров в отношении второстепенных участников путча отсрочено и будет исполняться по мере крайней необходимости…
Вера слушала Второго Следователя в пол-уха. Этот человек сыграл важную роль в её судьбе, дважды спасал ей жизнь, но сейчас он казался ей таким же одержимым, как цестоды, Жанна, генерал Дайнеко. Он был предан служению Закону, но закон умер вместе с Республикой, которая умерла вместе с Советником. И он обречён на бессмысленную войну со всем Муосом… Следуя ходу своих мыслей, Вера вынуждена была признать, что она стала равнодушна к тому, чем она занималась до сих пор. Испытывая уважение к самоотдаче и профессионализму этих воинов Закона, не собиравшихся отступать от своего дела, даже когда всё вокруг рушилось и горело, то, чем они занимались, стало для неё совершенно чуждым. Как может быть абсолютно правильным и имеющим неоспоримый смысл служение государству, во главе которого стоят преступники и маньяки? Она всю свою жизнь искала Истину и, казалось, нашла её в работе следователей – непреклонных искателей истины. Но если их порою использовали, как марионеток, если то, чему они служили в значительной части оказалось фальшью, значит эта истина не является абсолютной? А раз истина не абсолютна – значит, она не может быть истиной. А это вопит о том, что она в очередной раз ошиблась и занималась не тем, чем должна была!
– Начсот, я не пойду с вами.
– Первый Следователь, что вы имеете в виду?
– Начсот, я должна закончить расследование дела по обвинению главы психологической службы.
– Первый Следователь, дело закрыто.
– Начсот, дело может быть закрыто только тогда, когда сформулирован и приведен в исполнение приговор и по результатам расследования подан рапорт на имя начсота. Я вам не подавала рапорт.
– Первый Следователь, что вы собираетесь расследовать по делу руководителя психологической службы?
– Начсот, я собираюсь идти на каторгу «Динамо» и расследовать обстоятельства незаконного заточения преподавателя вневедения из Университета. И я намерена его освободить…
Начсот резко остановился. Он схватил Веру за руку и развернул к себе. В темноте лишь глаза начсота едва блестели, но Вера чувствовала, как эти глаза и в этом мраке сверлят её насквозь. Она бы не удивилась, если бы новый начсот обвинил сейчас её в нарушении присяги следователя, выразившемся в поддержании личных связей, злоупотреблении служебным положением и куче других преступлений, наказуемых Законом Республики, тут же бы её приговорил и привёл приговор в исполнение. Это было бы естественно и, пожалуй, справедливо с точки зрения начсота и самой Веры, если бы она со стороны наблюдала эту ситуацию месяца два назад. Но начсот неожиданно произнёс не характерным для него тёплым голосом:
– Первый Следователь, направляйтесь на каторгу «Динамо», расследуйте там то, что считаете нужным, и быстрее возвращайтесь…
Как бы Вера хотела, чтобы он сейчас назвал её по имени или хотя бы перешёл на «ты», но это было бы слишком много для этого человека.

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com