1. Вера
 2. Диггеры
 3. Урочище
 4. Убры
 5. Озеро
 6. Университет
  7. Война
 8. Следователи
 9. Чистильщики
 10. Цестоды
 11. Психологи
 12. Инспекторат
 13. Крах
 14. Резервация
 15. Вместо эпилога

 

VII. ВОЙНА

1.

– Итак, лейтенант, мы удовлетворены твоим решением принять участие в войне с диггерами. Но скажу сразу: заигрывать с тобой я не собираюсь, – массивная челюсть генерала Дайнеко едва двигалась, даже было непонятно, как она умудряется рожать слова. – Подозрения в лояльности к диггерам с тебя будут сняты только после начала операции. До тех пор ты будешь под нашим пристальным надзором. У тебя есть возражения?
– Никак нет, генерал, возражений не имею… Но у меня есть вопросы.
Офицеры, собравшиеся в генеральском бункере, переглянулись, не одобряя наглость свежеиспечённой лейтенантши. Генерал не повел и глазом, только его челюсть слегка шевельнулась, издав ледяной скрежет:
– Валяй.
– Меня интересуют последствия этой войны для самих диггеров. Что с ними будет?
Казалось, генерал ожидал именно этого вопроса:
– Инспекторат уже готовится к приёму военнопленных. Нам поставлена задача: всех, кто не оказывает сопротивления, брать в плен и доставлять во временный лагерь. Психологи проведут тестирование детей: те, кто не заражён идеей диггерства, – в приюты, остальных – пока тоже в лагерь. Потом для диггеров будет создана резервация наподобие той, в которой живут сейчас мавры. Со временем возможна постепенная ассимиляция диггеров с предоставлением им гражданства Республики, но это – уже не наши заботы. Тебя это устраивает?
– Так точно, генерал.
– Тогда приступим. После уничтожения поселения Верхняя Степянка нами выставлено усиленное охранение на пересечении ходов, возле которого данное поселение находилось. Мы полагали, что диггеры должны там появиться, раз им эти ходы были так важны. Но они так и не пришли…
– Вы ошибаетесь, генерал.
Вера бесцеремонно перебила Дайнеко. Она наслаждалась возможностью позволить себе это, так как знала, насколько она сейчас нужна Штабу и Республике.
– Я уверена, что они там были, просто наши дозорные их не обнаружили. Босые диггеры передвигаются почти бесшумно, а слышат и видят в темноте гораздо лучше вас.
Вера умышленно сказала «вас», а не «нас», дав понять, что она является исключением среди присутствующих. У неё до сих пор в ушах стояло генеральское «Это шо?», которым он встретил её, приведённую следователем в генеральский бункер. Но теперь всё было по-другому.
Генерал задумался, потом продолжил:
– Это ещё раз подтверждает, насколько мы плохо знаем своего противника. А я не люблю вести войну вслепую. Мы даже не знаем толком, где они живут, знаем лишь примерно ареал их передвижения, а это – почти весь восточный Муос. И ничто не препятствует им сегодня или завтра появиться на Октябрьской или Фрунзенской и перерезать там всех, как это уже было с Верхней Степянкой. А пока мы туда направим войска, они будут уже далеко, где-то у себя на Востоке.
Зависла молчаливая пауза. Вера поняла, что это молчание является обращением к ней. Она начала не спеша:
– Сломить диггеров очень сложно. В каком-то плане они неуязвимы, потому что могут обходиться малым и могут долгое время не оставаться на одном месте. Они отличные бойцы тёмных узких переходов, причём бойцами являются все, включая женщин и подростков. Средний диггер равен в бою среднему убру. Но спецназ Республики – это пятьдесят человек, а диггеров сотни. И они постоянно передвигаются, а значит, их очень тяжело найти.
– Ты нам решила порасхваливать диггеров? Это очень нам поможет в войне с ними, – с неприязнью прервал её Командир спецназа.
Но Вера и не обращала внимания на его замечания.
– Но есть у них и уязвимые места. Во-первых, как вы, генерал, правильно сказали, главным образом они передвигаются в одном ареале вот здесь.
Вера обвела пальцем овал на огромной, на весь стол, карте Муоса. Она, не отрывая глаз, рассматривала эту карту, куда более подробную и правильную, чем та, которую она видела в Университете.
– В этих пределах постоянно находится подавляющее большинство диггеров. Здесь же – постоянные поселения оседлых диггеров. Всех я, конечно, не знаю, но основные – да: Ментопитомник, Ангарка и Дражня.
Некоторые офицеры аж привстали, чтобы лучше рассмотреть те места, куда ткнула пальцем Вера, чтобы получить информацию о том, над чем они бились долгое время и чего не мог узнать ни один из множества посланных разведотрядов.
– Нет-нет, – едва не улыбнулась Вера, – я показываю вам их приблизительное положение, потому что на вашей карте пока не обозначены ходы, ведущие в эти поселения. В поселениях у них мастерские, небольшие склады с припасами, но главное, там у них дети, престарелые и инвалиды, которые по своему состоянию не могут кочевать.
Вера сделала паузу. Ей не хотелось говорить то, что пришло ей на ум. На выручку пришёл офицер Штаба:
– А если мы возьмём детей, бригады придут за ними?
– Да, я думаю, что они будут искать своих детей, а значит, и нас. Тогда не мы их, а они нас найдут, вы понимаете это?
Челюсть генерала снова зашевелилась:
– Принимается. Какие ещё у них уязвимые места?
– У них практически нет технологий, они не используют электричество, арбалетов у них мало, и они намного хуже, чем наши. Конечно, когда в коридоре темно, от арбалетов мало толку, но если светло – совсем другое дело. Они не выходят на Поверхность ни за что и никогда, это для них – табу. Для нас это, по большому счёту, не проблема. Главный их козырь – это подвижность, знание переходов. Переходов в Муосе много, но их количество исчислимо обычными числами. И если закупорить на время даже часть из них, мы лишим противника этого преимущества.
Генерал в лице не менялся, зато в глазах штабных офицеров читался азарт, они жаждали начать эту самую масштабную со времён Великого Боя военную операцию. Для того чтобы смерить их пыл, Вера добавила:
– И всё-таки у диггеров есть что-то, чего мы не сможем сломить никогда: они уверены в правильности своего образа жизни и отданы своим сомнительным идеям до конца. Диггер десятилетнего возраста – это человек совсем другой воли. Его бесполезно уговаривать и пытать. Я не знаю, как будут себя вести диггеры в резервации, но свою свободу они даром не отдадут, это точно. Поэтому даже при самом успешном раскладе мы в этой войне лишь переломим хребет сообществу диггеров, лишим их Ареала. Но и после этого выжившие бригады и даже просто диггеры-одиночки будут ещё долго слоняться по Муосу.

2

Вера вернулась в Урочище поздно, уже после отбоя. О её скором приходе уже знали, и Фойер, как будто специально, не спал. Не обращая внимания на спящих товарищей, он громко крикнул:
– Паук, вставай! Командир вернулся!
Он подорвался к Вере и потянулся к ней, будто хотел подхватить на руки и подбросить под потолок, но потом осёкся и просто по-дружески похлопал её по плечам. Паук тоже привстал со своей шконки и просто улыбался. Они были искренне рады приходу Веры. Чего здесь было больше: привязанности к сослуживцу или понимание того, что они теперь станут снова членами полноценной пятёрки? Пока нет офицера, неполная пятёрка формально продолжает существовать, но только не как самостоятельная единица, а как резерв для пополнения других пятёрок. Фойер и Паук всё это время ходили в задания с другими пятёрками, с другими командирами. При этом пребывали в роли незадействованного резерва или даже лишнего звена, и приятного в этом было мало. Фойер под молчаливое присутствие Паука засыпал Верой кучей вопросов, на большую часть которых она просто не успевала отвечать, потому что Фойер тут же задавал другие вопросы или рассказывал о последних новостях Урочища. И Вера тоже была рада возвращению в Урочище и встрече со своими боевыми товарищами. Как-то разом морок университетской книжной жизни с неё спал. Она пришла заниматься тем, чем должна, она пришла делать настоящее дело!
На следующее утро при построении Командир УБРа объявил о подготовке к войне с диггерами. Впрочем, спецназ уже знал, что эта война не за горами. Им уже сообщали об уничтожении Верхней Степянки и о прочих стычках с диггерами. Под конец Командир вызвал из строя Веру и сообщил:
– С диггерами никто из нас никогда не воевал. Своего противника мы почти не знаем. Стрелка – единственная, кто хорошо знаком с диггерами, владеет их оружием и знает их повадки. С сегодняшнего дня она становится старшей при подготовке вас к этой войне. Времени у нас в обрез, поэтому её задача – выжать из вас в короткий срок всё, что можно. Обычные тренировки отменяются, и вы будете делать то, что прикажет она. Стрелка, приступай.
Вера достала из чехлов два секача, ловко провернула ими несколько раз в воздухе и пояснила:
– Многие из вас видели это оружие и знают, как оно называется. Некоторые наблюдали меня с секачами в бою. Со многими из вас я вступала в учебный бой с макетами секачей, и кое-кто меня побеждал. Но будьте уверены, такое случалось только потому, что дрались мы с вами здесь, в просторном Урочище, а не в тесных коридорах; дрались при свете потолочной лампы, а не в сумраке подземных ходов; и дралась с вами я, а не старшие диггеры, которые это делают в разы лучше. И вот, что вы должны сейчас понять: у вас нет никаких шансов против бригад…
Вера сделала паузу. Еле слышный ропот пробежал по строю. Недовольный ропот, несогласный… Даже по тяжёлому дыханию рядом стоящего Командира Вера чувствовала, что тот не разделяет её критичных взглядов и едва сдерживается, чтобы её не осадить. А стоящий впереди своей пятёрки Тхорь вообще в открытую улыбался, почти презрительно осматривая новоиспечённую офицершу-выскочку.
– Ну а для того, чтобы самим убедиться в моей правоте… Фойер, выключи свет! Паук, раздай группе Тхоря учебные мечи!
– Есть, командир! – радостно ответил Фойер, ещё не понимая, что задумала Стрелка, но уже предчувствуя что-то интересное.
– Есть! – кратко ответил Паук, тут же бросившись к стойке с учебными мечами.
Погас свет. Несколько секунд глаза убров привыкали к темноте.
– Тхорь, бери своих бойцов и иди сюда!
Бойцы удивлённо обернулись. Стрелка, только что стоявшая перед строем, оказалась где-то сзади. В косом свете, падавшем из открытой двери блока, они едва различали силуэт Веры, занявшей позицию между двумя рядами гимнастических снарядов. Как она туда переместилась, не заметил никто. Ещё пять силуэтов не спеша направились к снарядам, помахивая деревянными мечами. Затем посыпался частый стук от ударов мечей и секачей, как будто пьяный барабанщик выбивал неровную, но частую дробь. Вера заняла такую позицию, что впереди её мог находиться только один или, потеснившись, двое противников. Их движения были стеснены стойками и перекладинами снарядов, им тяжело было размахнуться длинными мечами. При этом в сумраке им было трудно уловить движение рук постоянно двигавшейся Веры и парировать её молниеносные удары, которые она попеременно наносила своими секачами. Не прошло и минуты, как Вера скомандовала:
– Фойер, включай!
Ещё морщась от внезапного света, убры с нетерпением рассматривали результаты поединка. Вера как ни в чём не бывало перешмыгнула через снаряд, подняла с пола два деревянных меча, и бросила их недавно обезоруженным противникам. Тхорь закрывал рукой кровоточащее повреждение на шее. Двое других воинов так и стояли, не вступив в бой.
– Вы увидели, что может один слабенький диггер. Если диггер не слабенький, или если их несколько, а особенно, если и то и другое, шансы у вас, друзья, будут ещё меньше.
– Ну и что ты предлагаешь? – злобно, но уже без тени насмешки спросил Тхорь.
– Первое правило: где темно, сделать светло. Этому нас будет учить Фойер.
– Есть, командир! – без надобности выкрикнул ликующий от увиденного Фойер.
– Второе правило: пока диггеры в пределах видимости, лучше их расстреливать из арбалетов или забросать финками. В бегущего диггера попасть не просто, но намного легче, чем победить его в мечном бою. Правило третье: если уж вступать в бой, то лучше в просторном туннеле, чем в тесном коридоре. Ну это, конечно, если есть выбор. Ну а четвертое… а четвёртым мы с вами будем заниматься в ближайшее время.
И Вера начала тренировки. В медленном темпе демонстрируя боевой танец с секачами, она объясняла систему движений диггеров, вводящую в заблуждение, а порой и усыпляющую противника; подсказывала, как можно предугадать замах диггера, как лучше парировать их удары, и какие места у диггеров наиболее уязвимы. Она на ходу выдумывала приёмы, главным образом удары ногами – единственный козырь убров перед диггерами.
Все тренажёры были составлены в два ряда, имитируя тесный коридор. В Урочище выключался свет, и убры часами молотили друг друга деревянными мечами, учась драться в полном мраке и в тесноте, а также отрабатывая друг на друге придуманные Стрелкой удары ногами. И постоянно она выдёргивала то одного, то второго воина, заставляя его драться с нею. Она нещадно лупила их своими деревянными секачами, сломав за время тренировок несколько макетов.
Кроме того, она с Командиром регулярно ходила в Армию и обучала навыкам будущей войны армейцев. С этими было ещё хуже. Даже после тренировок в Спецназе ей казалось, что Республика поставила непосильную задачу, что её отряд с нею не справится и все они идут на верную смерть. Оставляя лагерь неумелых армейцев, она вообще приходила в отчаяние.
А ещё её часто вызывали в Штаб, где разрабатывался план предстоящей войны, в который её в полной мере не посвящали, но всё же что-то постоянно узнавали и уточняли насчёт диггеров, спрашивали, считает ли она эффективной ту или другую меру. И Вере не раз казалось, что и здесь все надежды возлагаются только на её советы, а сам Штаб толком не представляет, в какую войну они собираются ввязаться.
От таких нагрузок Вера уставала, как никогда раньше. Для того чтобы восстановиться, ей приходилось постоянно заниматься диггерским аутотренингом. Но и это давалось ей с трудом после долгого перерыва. И она проклинала себя за то, что забросила тренировки в Университете, за то, что читала там глупые книжонки и тешила свою гордыню, гоняясь за ненужными знаниями. Университетские полгода она теперь уверенно считала бестолково проведённым фрагментом жизни.
А Вячеслав? Она старалась о нём не думать. Вернее, нет: она прикрыла в своей душе дверь в ту чудесную лаборантскую, в которой обитало счастье. Неоновый свет пробивается сквозь щёлки этой двери, напоминая о чём-то замечательном, о чём-то таком, что граничит с Истиной, но совсем другой, совсем далёкой от Вериной жизни, наполненной войной, страданиями и смертью. И поэтому открывать эту дверь она не будет, не сейчас, не время! Но и вышвырнуть эту тесную комнатку из своей памяти Вера не смогла бы: тут уж никакие диггерские установки не помогут. Да и не хотела она этого делать. Это стало для неё сокровищем, которое спрятано далеко и глубоко. Сокровищем настолько ценным и хрупким, что его нельзя лишний раз доставать, чтобы не повредить.

3

Казалось, ещё совсем недавно Вера сама стояла в толпе претендентов на самом входе в Урочище, перед полосой препятствий. А теперь она была старшим офицером на вступительном испытании. Всё было, как всегда: толпа неумелых и неуклюжих претендентов неслась к финишу, расталкивая друг друга и калечась при проходе препятствий. Но на финише что-то пошло не так, как обычно. Крепенький белобрысый пацан, финишировавший седьмым или восьмым, перед самой чертой остановился, развернулся и стал лупить тех, кто приближался к заветной черте за ним. Вера догадалась, в чём дело, только тогда, когда образовавшийся затор обежал ещё один такой же белобрысый крепыш, схватил за руку своего разбуявшегося товарища и буквально затащил его за финишную черту. Теперь Вера рассмотрела двух близнецов, которые, тяжело дыша, похлопывали друг друга по спине и улыбались. Они попали в заветную десятку, но оставшиеся сзади претенденты начали возмущаться, доказывая, что действия братьев были неправильными. Фойер, стоявший на финише, вопросительно посмотрел на Веру, та ему кивнула, после чего он погнал пинками недовольных на выход из Урочища.
Когда пришло время проходить строй убров, братья бросились к стоявшему первым Пауку сразу вдвоём, пока кто-то из бойцов не оттянул одного из братьев и не объяснил порядок спаррингов, для большего понимания стукнув предварительно его по лбу. Но и по отдельности близнецы дрались отчаянно: даже когда у одного заплыл глаз, а у второго брызнула из носа красная струя, они, шатаясь, не переставали бросаться на кулаки своих экзаменаторов. Вера уверенно дважды дала зашифрованную команду: «Этот наш». Она же принимала присягу у обоих. Услышав говор новобранцев, на котором говорили только в одном поселении Муоса, Вера вспомнила операцию годовалой давности.

Вёска2 Гусаки, или просто Вёска, или просто Гусаки – своеобразное поселение в бункере недалеко от Центра. По древней легенде, за несколько часов до Катастрофы большая часть предков теперешних гусаковцев ехали в одном заказном автобусе. Они направлялись на свадьбу к своей односельчанке. Девчонке удалось вырваться из родной деревни с названием Гусаки, устроиться на работу простым продавцом и удачно приглянуться богатенькому минчанину. А до тех пор она жила в такой глуши, в которую толком не дошла советская власть, не нашли эту деревню среди болот и лесов фашисты, да и перестройка её едва задела. В Гусаках, конечно, были электричество и телевизоры, дети ходили в школу и на дискотеки, но правили здесь не закон, а обычаи, мало поменявшиеся с языческих времён. И говорили здесь все только по-белорусски, вернее, на очень похожей на него «трасянке»3.
Когда электромагнитный импульс остановил автобус и завыли сирены, гусаковцы, не сильно разбираясь в тонкостях гражданской обороны, но имея природное чутьё на всякие неприятности, и сохранив племенной коллективизм, дружно бросились бежать за всеми бегущими. Так они оказались все вместе в одном убежище, составив большую часть его населения. Со временем в этом убежище остались только коренные гусаковцы. Куда делись их соседи-минчане, неизвестно. Хотелось бы верить, что они просто ушли, не выдержав неуживчивого нрава гусаковцев, враждебно настроенных ко всему, рождённому вне их деревни. Или умерли естественной смертью, не сумев в адских условиях Муоса конкурировать в борьбе за выживание с теми, кто и до Последней Мировой плевал на блага цивилизации и девять месяцев в году ходил по улице босиком. Так или иначе, но в этом убежище говорили только по-белорусски, и на входе к нему красовалась неровная, но гордая надпись: «Вёска Гусакі».
С соседями гусаковцы враждовали всё время, одними из первых они отделились от единого Муоса. Долго они оставались независимым анклавом внутри зоны влияния Республики. И их независимость могла продлиться немного дольше, если бы не ещё одна достопримечательность этого поселения.
Испокон веков гуси считались гордостью ещё наземных Гусаков, став поводом для выбора названия деревни, и стали абсолютной монополией Гусаков подземных. По традиции на свадьбах гусаковцы вручали жениху и невесте гусака и гусыню как талисман богатства и плодовитости, причём оберегать этих птиц молодые должны были до первого выводка. Не была исключением и несостоявшаяся свадьба, на которую в последний раз гусаковцы ехали в автобусе. Неизвестно, был ли готов к такому трепетному птицеводству жених, выросший в каменных джунглях столицы, но в убежище так и не подаренную пару гусей не прирезали даже во времена наступившего вскоре голода. Наоборот, эти птицы дали начало гусаковской птицеферме, составившей основу экспорта знаменитой на весь Муос гусятины, гусиных яиц и перьев, а также целебного гусиного жира. Ни за какие деньги гусаковцы не отдавали живых гусей, дабы не допустить появления гусиных ферм вне своего поселения.
Конечно, Республика такой наглости долго терпеть не могла. «Случайно» парламентом Республики был принят антимонопольный закон, распространявшийся на внереспубликанские поселения. И вот, Вера, опять играя роль инспекторши-переговорщицы, втолковывала толпе вооружённых копьями и кольями гусаковцев необходимость присоединиться к Республике. Но все её переговоры наталкивались на непреступную стену ответов на полузнакомом языке:
– А навошта нам тая Рэспубліка?4
– Мы ўладзе ежу сваю аддаваць будзем, а яна нам што?5
– Абараняць нас не трэба – мы і самі ад каго хочаш адаб’емся. Не! Мы лепей самі як-небудзь!6
Но инспектора-психологи давно занимались этим поселением и уже знали их слабые места, коренившиеся, главным образом, в их обычаях. Здесь, как и тысячу лет назад, уважали силу. Очень уважали! И имели почти болезненное самолюбие. Поэтому Вера ударила заранее заготовленным аргументом:
– Сами можете? Да что вы можете? Вы – дохлые трусы! Вас убры по стенам вашей же вёски и размажут.
До этого Вера говорила только вежливые официальности, и резкое изменение тона и лексики усыпило бдительность гусаковцев. Они стали опасно приближаться и орать в её адрес угрозы и оскорбления, впрочем, не намереваясь их приводить в исполнение. Не двинувшись с места, Вера продолжала:
– Кто из вас готов справиться со мной, пока убры ещё не пришли?
В толпе заржали. Предводитель сопротивленцев протянул руку, чтобы схватить Веру за шиворот и вытащить вон. Спустя секунду он корчился на полу, а Вера, зная, что у неё есть всего пара секунд, пока они не придут в себя, продолжала:
– С любым из вас, без оружия. Побеждаете – я ухожу, и Республика к вам больше не возвращается. Проигрываете – сдаёте оружие и становитесь частью Республики.
У них не было времени, чтобы привести мысли в порядок и разобраться: конечно же, Республика в любом случае от них не отступится; и перед ними никакая не инспекторша, а подготовленный воин; и всё это – заранее продуманный спектакль. Но у них не было времени об этом подумать: они были слишком взволнованны и пристыжены позорным падением на пол их предводителя, они негодовали и хотели быстрее исправить положение.
– Згодны! Грабайла, біся! Задай гэтай казе!7
Гусаковцы все, как один, были коренасты. Но Гробайло превосходил самого крепкого из них в ширине раза в полтора. Кулачный бой он не признавал и рассчитывал Веру просто заломать. Он подошёл к ней и попытался схватить. Раньше из этой железной хватки не удавалось вырваться ни одному мужику, как бы здоров он не был. Но до того как руки сомкнулись, последовала серия хлёстких ударов по ногам и в шею, и Гробайло уже стоит на карачках, не понимая, почему пол ушёл из-под его ног и почему теперь ему так тяжело дышать. Вера ещё раз двинула его ногой, отчего Гробайло окончательно рухнул на пол, и сжала руками его голову, немного её провернув.
– Ну так что? Вы бросаете оружие? Или я ломаю ему шею, и пробуем со следующим?
Вряд ли бы Вера смогла сломать шейные позвоночники этому громиле. Но гусаковцы были слишком ошеломлены происходящим. Да тут ещё тётка, скорее всего жена поверженного, кинулась через толпу, упала на колени и стала умолять:
– Не чапай яго, дзетачка! Дурны ён у мяне, але не злы. І хлопчыкаў у нас двое! Пашкадуй! Ратуй!8
Потом визгливым голосом с истеричным наездом она выпалила в адрес мявшихся соплеменников:
– Чаго вылупіліся? Хопіць ужо! Дзеўку адолець не змаглі, куды ж вам з войскам ваяваць? Кідайце зброю!9
На пол полетели копья, колы и железные арматурины. В помещение входили убры и армейцы со взведёнными арбалетами. Где-то на заднем плане тревожно гагакали гуси. А в этой толпе стояли два брата-близнеца, мечтавших всё детство побороть Гробайло – самого сильного мужика в их Гусаках, а теперь видевших, как запросто их мечту осуществила тощая девчонка.
Потеряв половину гусей (в качестве «компенсации за незаконную монополию и затраты на антимонопольную операцию»), потеряв саму монополию и будучи вынужденным платить ежегодный налог, не самое богатое поселение Гусаки стало нищать. Но не это стало главной причиной ухода близнецов из Гусаков. Они хотели научиться драться так, «як тая, якая пабіла Грабайлу».

4

Новых членов Вериной пятёрки звали Павел и Александр. Но друг друга они называли Паха и Саха – они так кликали друг друга с тех пор, как только научились говорить. И эти странные имена-клички закрепились за ними в отряде. Они были не просто похожи, они были абсолютными копиями друг друга. Вернее, зеркальными отражениями. У обоих были свёрнуты носы, правда у Пахи – в правую сторону, а у Сахи – в левую, и это было единственной приметой, по которой их уже скоро стали отличать друг от друга.
Странно, но Паха и Саха отнюдь не жили душа в душу, как могло показаться сначала. С детства они валтузили друг друга, ползая по тёмной родительской каморке в своей вёске. Только научившись биться кулаками, первые зуботычины братья посвятили друг другу. И любой спор по маломальскому поводу Паха и Саха обязательно заканчивали кулачным боем до первой крови. С возрастом, конечно, драки у них случались реже, трансформировавшись в беспрерывные ссоры с криками и взаимными оскорблениями. Но в Урочище даже поругаться у них не было времени. Лишь на какие-то полтора-два часа до отбоя. И братья вовсю использовали эти крупицы свободного времени:
– Ты, Паха, чаго? Прайсці не можаш, плечы занадта шырокія адгадаваў?10 – задирается Саха, лежащий на верхней шконке и специально выставивший колено, чтобы Паха его задел.
– Я цябе не чапаў11, – буркнул Паха, оскалившись в предвкушении своего любимого занятия.
– Як не чапаў?! Ледзь нагу не вывернуў!12
– А ты свае бацылы да сябе падграбі, а не раскідвай на ўсю казарму!
– Гэта ў мяне бацылы? – спрыгнул со шконки Саха и схватил брата за грудки.
Со стороны ссоры белорусскоязычных братьев были уморительны и стали любимым представлением убров. Как только братья начинали задираться друг с другом, обитатели казармы поворачивались на своих шконках и, подставив руку под голову, устраивались поудобней, а то и подходили поближе, чтобы ничего не пропустить. Со временем такое внимание стало смущать Паху и Саху, и выяснять отношения они предпочитали потише или в каком-нибудь тёмном углу.
Вера иногда общалась с Пахой и Сахой в столовке. Она убеждала себя, что ей просто нужно получше узнать новых членов своего отряда. Но всё же порой её стыдила честная и в то же время предательская мысль об истинных причинах её интереса к братьям. В Ментопитомнике она начала, а в Университете закончила переводить «Дзікае паляванне караля Стаха», а потом, уже не обращая внимания на карандашные надписи, несколько раз перечитала эту книгу. И поэтому она вправе была считать, что в какой-то мере владеет почти забытым языком своих далёких предков. А теперь ей представилась возможность часто слышать этот живой и неожиданно красивый язык. Только теперь она узнала, что «ч» ей надо было читать твёрдо, а «у» с чёрточкой – это почти «в». И Вера была единственной в отряде, кто практически без труда понимал обоих братьев.
Паха и Саха были не ахти какими рассказчиками, но из услышанного она составила определённое представление об их поселении. Там уважали силу, и мужчина, который мог всех побить (в последнее время – кузнец Гробайло), был самым уважаемым мужиком, кумиром подростков, которые им восхищались и в то же время спали и видели, как они его побьют. Мордобойные поединки в вёске происходили по какому-то сложному графику несколько раз в год, но длились «до первой крови», поэтому никого там особо не калечили. Братья уже трижды безрезультатно сходились с Гробайлой, и именно он им нарушил вертикальное положение носов. Впрочем, это не мешало им в свободное от тренировок и драк время обучаться у Гробайлы кузнечному делу, помогая ему в кузнице. Они уже готовились, ежедневно дубася друг друга, к четвёртому поединку, но тут Вера в две секунды развенчала их кумира, мгновенно заняв его место. Веру уважали и Фойер, и Паук, но преклонение перед нею Пахи и Сахи переходило все границы. Каким-то образом они узнали её настоящее имя и в первое время обращались к ней «Цётка Вера», причём в слово «цётка», которым они называли почти свою ровесницу, они вкладывали безоговорочное признание её абсолютного старшинства над ними. Вера сначала просила, потом требовала не называть её тёткой, но до братьев дошло это только тогда, когда после каждой «тётки» они получали чувствительный удар под дых или по почке.
И всё же культ силы в Гусаках необъяснимо гармонировал с семейным матриархатом. Слово «мацi» и Паха, и Саха всегда произносили, понизив голос, как что-то сокровенно священное. И единственное, по чём, вернее, по ком они скучали в Урочище – это была их престарелая больная мать. Довольствуясь нескудным, но и не очень хлебосольным пайком убров, все свои заработанные муони они первые месяцы передавали в вёску Гусаки.
– Ну а как мать ваша смотрела на то, что вы постоянно друг с другом воюете? – спросила как-то Вера.
– А яна кажа, што доля ў нас такая. Калі маці яшчэ цяжарная намі была, то мы нават тады ў яе жываце тузаліся з гэтым (Саха при этом ощутимо саданул локтём в бок Паху, как будто Вера без этого не поняла бы, кого он имеет в виду). Ды так лупцавалі адно аднаго, што нават, кажуць, з гузамі на свет з’явіліся.13
Но, видно, материнское сердце, привыкшее к постоянному присутствию рядом двух своих буйных отпрысков, не выдержало долгой разлуки. Незадолго до начала войны Саха и Паха получили из Гусаков известие о том, что их мать умерла. Видя состояние близнецов после этого известия, Вера лично выпросила у Командира разрешение на их трёхсуточный отпуск, что не входило в правила Урочища. Но она оказалась права – сходив в родные Гусаки, Саха и Паха распрощались уже навсегда со своим прошлым и именно сейчас вступили в стадию настоящей взрослой жизни.
Природная сила Пахи и Сахи, их бойцовский опыт, который, как оказывается, превышал их возраст, помноженные на обучение в Урочище, почти сразу дали неплохой результат. Опасения Веры насчёт того, что к началу войны её пятёрка, пополненная двумя новобранцами, будет слаба, к счастью, не оправдались. Оба брата быстро и крепко впаялись в их группу.

5

Вера шла знакомыми переходами. Давно она уже здесь не бывала. И невольно она замечала, что со временем переходы меняются. Там, где когда-то было сухо, теперь под ногами хлюпает; где было мокро, теперь стояла вода по щиколотку, где было воды по щиколотку – теперь стало едва не по колено. Скорее всего, это связано со временем года, какими-то сезонными колебаниями грунтовых вод. От сырости большую часть стен покрывала слизкая серая плесень. И запах в переходах стал затхлым, это был какой-то мёртвый запах. Может быть, это ей так только кажется? Ведь следователь привёл её в Ментопитомник маленькой девочкой, и тогда ей было не до принюхивания. А потом она привыкла к этому запаху и его не замечала. Но, как бы там ни было, от этого запаха, от этих мрачных переходов, от её воспоминаний о диггерском детстве на неё навалилась тоска. Да и одета она сейчас была, как диггер, – в одной юбке с подвешенными к ней секачами. Только она уже не была диггером, она шла убивать диггеров, ставших преступниками. Она была полна решимости сделать свою работу, но хотелось закончить её как можно быстрее. И ей не хотелось идти в Ментопитомник. Нужно было, но не хотелось.
Чтобы разогнать мрачные мысли, она вспомнила, как несколько часов назад появилась перед своей пятёркой в диггерском обличье. Как хлопали глазами Паха и Саха, как не сдержал гримасы и потупил взор Паук, как прокряхтел что-то про себя Фойер. Они не могли поверить, что перед ними их командир, и первые несколько секунд выглядели очень смешно. Вера и сейчас улыбнулась, вспомнив их лица. Теперь они шли в метрах ста сзади и искали на каждом извороте туннеля условные знаки, которые она проставляла куском извёстки на стенах.
Вера держала в руках светляка, который рассеивал мглу перед нею на несколько метров вперёд. Вот очередное понижение туннеля и лужа на всю его ширину с затхлой мутной водой. Вера хотела уже идти вперёд, но едва заметная рябь на воде заставила её насторожиться. Отломав маленький кусочек извёстки, она швырнула его в лужу. Извёстка не успела попасть в воду. Мощный бурун на воде, и мелок угодил в пасть и тут же был измолот мощными челюстями. Над поверхностью воды на тоненьких длинных членистых лапах завис клоп размером с тарелку. Этих мутировавших тварей называли крокодилами, хотя на пресмыкающихся они были мало похожи, разве что только своей кровожадной прожорливостью. У крокодила над головной частью вздымался трубчатый гребень, что делало его похожим на дракона. «Добыча» ему не понравилась, и теперь грязно-белая грязь вытекала у него из пасти. Крокодил пригнулся, несколько раз взболтнул головой в воде, вымывая несъедобное содержимое ротовой полости, ещё на секунду завис над лужей и потом, медленно сгибая лапки, опустился под воду. Лишь небольшая часть его гребня едва проступала над поверхностью воды, обеспечивая ему дыхание и наблюдение за окружающей обстановкой.
Крокодилы обитали на Поверхности, на заболотившихся берегах Свислочи. Почему эта тварь спустилась под землю и сколько их сейчас здесь, Вере обдумывать было некогда. Если она замешкается, крокодил не даст ей уйти – этот хищник молниеносно бросается на врага любых размеров и поражает в самые уязвимые места. Быстро пробегая по жертве, мощными челюстями он прокусывает даже скафандр как раз там, где артерии проходят близко к коже. За одну-две минуты человек истекает кровью – так погиб не один сталкер. А Вера была даже без скафандра. Можно подождать группу, но они не умеют так бесшумно передвигаться, и крокодил, услышав с этой стороны звуки, непременно заметит и Веру. Можно попробовать вернуться к своим, но где гарантия, что ей удастся так же бесшумно уйти, как она приблизилась? Крокодил запросто прикончит её и может напасть на остальных. А если здесь не один крокодил?
Вера бросила светляка к краю лужи. Клоп тут же метнулся к нему и стал остервенело рвать гриб. Светляк стал тускнеть, давая всё меньше света. Но Вера убедилась, что крокодил в этой луже один, иначе терзать добычу выбежали бы и остальные. Вера метнула один секач и уже готовилась швырнуть второй. Это не понадобилось: челюсти по инерции ещё грызли тело светляка, но туловище клопа, отделённое от головы секачом, бестолково дрыгалось на краю лужи. Подойдя и сделав ещё несколько взмахов секачом, Вера окончательно изрубила крокодила на части, лишив его малейших шансов регенерироваться.
Вера уже слышала сзади шаги – приближалась её группа. Это плохо – так враг может их обнаружить раньше, чем Вера обнаружит врага. Поэтому ей надо быстро увеличить дистанцию. Пока Вера переходила холодную лужу с плавающими по ней клопиными ошмётками, она в который раз укорила себя в излишней сентиментальности, порождающей мысли и отвлекающей от опасностей действительности. Ступи она в лужу – валяться ей в ней, а может быть, и не только ей. Ведь никто из её группы не знаком с крокодилами, да и она до сих пор знала их лишь по университетскому спецкурсу. С каждым шагом по вонючей луже Вера изгоняла из себя все мысли, превращаясь в зрение и слух, становясь частью этого перехода.

6

Едва слышный звук в трёх изгибах перехода. Нет сомнения – это люди, причём осторожно идущие необутые люди. Это – диггеры. Как и условились, Вера оставила своего полумёртвого, едва светящегося светляка на полу, обведя вокруг него круг и нарисовав несколько условных знаков. Когда её группа дойдёт до светляка, диггеры их услышат, поэтому ей надо спешить. Не меняя темпа, но полностью собравшись, Вера шла вперёд. В какой-то момент шаги прекратились – её заметили. Она изменила походку: теперь её шаги стали разноразмерными, сопровождаясь едва различимыми для обычного человека пошаркиваниями и пристуками. Это условный знак диггеров, означающий, что идёт свой. Для того чтобы воспроизвести эту походку, нужен не один день тренировок. Вера боялась, что за давностью что-нибудь забыла или у диггеров изменилась система сигналов. Но нет, группа (теперь Вера знала, что их восемь человек), сдвинулась с места и в обычном темпе приближалась к ней. Своего светляка они всё-таки спрятали в мешок, и теперь Вера и бригада диггеров шли друг к другу в кромешной тьме. В метрах десяти друг от друга они остановились. Наконец выброшенный из мешка светляк упал к ногам Веры и осветил её. Диггеры ещё раз убедились, что перед ними их соплеменник.
– Я приветствую тебя, диггер! – послышался из темноты тихий голос, почти шёпот.
– Я приветствую тебя, Копыл! – Вера сразу узнала голос одного из бригадиров.
– Я не узнаю тебя, диггер! Ответь, кто ты и из какой бригады пришла?
– Я – Стрела. Так меня когда-то звали в бригаде Антончика.
– Я слышал, что там когда-то была диггер с таким именем, но она ушла в Республику и теперь уже не диггер.
– Бывших диггеров не бывает, Копыл, ты это знаешь. Республика начала войну с диггерами. А война с диггерами – не моя война. И я иду в Ментопитомник.
– Ты права, Стрела, бывших диггеров не бывает. И для нас наступили тяжёлые времена, поэтому ты делаешь правильный шаг. Тот путь, откуда ты пришла, свободен? Нам непременно надо выйти из блокады.
– Пока путь свободен, но, думаю, ненадолго. Поэтому поспешите.
Вера пошла вперёд, напрягшись до предела. Диггеры могли ей и не поверить. Может быть, они и не пырнут её секачом в спину, но схватить и лишить её подвижности для них не составит труда. Диггеры не сдвинулись с места. В свете лежащего на полу светляка Вера видела их отливающие неоном лица, не выражающие ничего. Но они что-то чувствовали – это было заметно. Наконец, Вера прошла мимо этой неподвижной процессии из трёх мужчин и пяти женщин. Детей с ними не было – значит, они оставлены в Ментопитомнике или в одном из оседлых поселений. Диггеры уже знают о блокаде, наверняка они натыкались на заслоны. Наконец, бригада стала удаляться. Вере нужно пройти метров пятьдесят и затаиться.
Вера вздрогнула от неожиданности, увидев впереди себя человека. Он стоял, держа в руке светляка. Она могла поклясться, что до сих пор его не видела – его ещё не было здесь секунду назад, и вот, он вырос прямо перед нею. Может быть, он вышел из какого-то бокового прохода? Но нет здесь никаких проходов и ответвлений, совершенно прямой участок – это она знала точно. Да и услышала бы она движение, если бы чужак двигался, даже диггера на таком расстоянии услышала бы. А этот явно на диггера не похож – в каком-то длинном плаще с капюшоном, натянутым на голову. Он мог, конечно, просто тихо стоять, спрятав светляка под своей рясой, и резко его достать, но и такое движение она должна была услышать. Вера стояла в двух шагах от незнакомца, до боли сжимая в руках секачи. Почему-то мысли о том, что это может быть враг, у неё не возникало. Хотя никого кроме врагов здесь быть не может, и правильнее было бы сделать резкий выпад, покончить с этим и делать дальше свою работу. Но что-то не давало ей поступить так, и она пристально всматривалась в чужака, пытаясь рассмотреть его. Однако чужак ссутулился так, что край капюшона полностью скрывал его лицо. Казалось, он даже не замечает Веру, а с интересом рассматривает переливы неонового гриба.
– Ты кто? – не выдержала Вера.
Мужчина не шелохнулся, и Вере подумалось, не призрак ли перед нею. Лишь спокойный голос почти безразлично ответил:
– Я – Идущий. Идущий-По-Муосу. Но кто я – теперь уже не важно. А вот кто ты, Вера?
«Это не призрак, – подумала Вера. – Это хорошо, потому что призрак тяжелее убить, если вообще можно. А этот – просто какой-то псих». Хотя она уже не верила в то, в чём себя убеждала. Этот человек, несмотря на свои странные слова, не был похож на психа. И убить его, наверное, тяжелее, чем привидение. Но больше всего Вере не нравилось то, что он её назвал по имени.
– Откуда ты знаешь моё имя? И если знаешь, то почему спрашиваешь, кто я?
– Я знаю твоё имя. И знаю, что значит твоё имя – оно имеет священный смысл. Но ты живёшь отдельно от своего имени…
– Хватит нести чушь – у меня нет на это времени. Иди своей дорогой.
– Конечно, я пойду. Я ведь знаю свою дорогу. А ты свою дорогу знаешь?
– Я тоже знаю свою дорогу – она всегда ведёт туда, где враги.
– Врагов люди себе выбирают сами и врагами для кого-то становятся по чьему-то выбору. И зло от этого только множится…
– Прочь с дороги, – со злобой прикрикнула Вера.
Незнакомец едва кивнул головой и ступил в сторону. Вера прошла мимо. Пройдя несколько шагов, она пришла в ужас. Какая дура! Она подняла шум! Она повернулась спиной к чужаку. Резко обернувшись, она никого не увидела. Только едва слышное приближение группы диггеров, которые возвращались обратно. Куда делся незнакомец? Неужели неслышно догнал диггеров и сообщил им, кто она такая? Впрочем, то, что он знает её имя – ещё ничего не значит. Но что-то подсказывало, что он о Вере знает не только имя, а значит, может сообщить, что она - враг диггеров.
Вера остановилась и присела на корточки. Диггеры приближались – их так и было восьмеро, а значит, незнакомца с ними не было. Как она и ожидала, услышав впереди шаги убров, диггеры решили не обнаруживать себя, а вместо этого незаметно для чужаков отступить. Вера затаила дыхание и вжалась в стену. Теперь уже и она слышала топот своей группы. По шагам поравнявшихся с нею диггеров она примерно представила, как и где они идут, и крутанула секачами на уровне колен. От неожиданности молодая диггерша, шедшая второй, вскрикнула и упала на пол. Копыл не издал и звука, хотя Вера перерубила ему голень. Он уже понял, что произошло, и слышал, как нападавший отбежал вперёд, отрезая им путь к отступлению. Быстро сориентировавшись, раненых подхватили на руки их собратья и продолжили движение вперёд. Но они не могли уже уйти от убров, которые включили наголовные фонари и высветили спины убегавших. Щёлкнули арбалеты, с глухим свистом пролетели метательные ножи, закончив свой полёт глухими звуками рассекаемой плоти и пробиваемых костей.
Когда Вера снова приблизилась к диггерам, на ногах стояли только трое из них. Одна из троих – девушка – была ранена, оперенье стрелы торчало у неё со стороны плеча, и она не могла поднять правую руку с еле удерживаемым в ней секачом. Она просто шла в сторону убров на наставленные на неё арбалеты. Оставшиеся двое бросились в сторону Веры, пытаясь прорваться. Вера отходила, почти отбегала, успевая только парировать удары сразу четырёх секачей. Но Паук и Фойер быстро свалили раненую диггершу и теперь уже бежали к ней на выручку. Один из атаковавших Веру диггеров был вынужден развернуться и встретить догонявших. Девчонка-диггер была не очень опытным бойцом и уже через минуту получила удар секачом в шею. Зажатый с двух сторон диггер стал в боевую стойку, готовый принять смерть.
– Копыл! – крикнула Вера лежащему в темноте бригадиру, не сводя глаз со стоящего напротив диггера.
– Что тебе, иуда? – донеслось оттуда, где стояли Паха и Саха, держа под прицелами арбалетов лежавших на полу раненых диггеров. Ещё дальше слышался топот приближавшихся армейцев и ополченцев.
– Копыл, о том, кто иуды, мы побеседуем с тобой потом. И здесь никто не хочет твоей смерти. Я знаю, что ты не сдашься – и у тебя есть такое право. Но прежде чем погибнуть, дай команду этим молодым диггерам отдать секачи. Так будет правильно: когда они выполнят твой приказ, а ты умрёшь, никто не окажется трусом или предателем.
– Здесь есть один предатель, и он не в моей бригаде…
– Это глупый разговор. И у нас мало времени. Если ты, Копыл, не согласишься, я тебе обещаю, что ты погибнешь последним. Ты умрёшь только тогда, когда убедишься в смерти своих людей из-за своего бессмысленного упрямства. Не губи их – не бери грех на душу.
– Не тебе мне о грехах рассказывать. Но раз уж так сложилось, отдайте им секачи – это приказ!
Диггеры могли отдать секачи только по требованию своего бригадира. И требования бригадира не имел права ослушаться ни один диггер.
Диггер, который стоял перед Верой, умолял:
– Копыл, не позорь. Дай умереть вместе с тобой.
– Плен и унижение – это твой крест, Валик, и тебе придётся его нести. А поражение и позор – мой крест, и я уношу его с собой в могилу. Отдай ей секачи.
Два секача звякнули у Вериных ног. Близнецы забрали оружие у раненых диггеров. Фойер, покручивая мечом в руке, подошёл к истекавшему кровью Копылу, который сидел на полу и одной рукой пытался зажать рассечённую вену на ноге, а во второй удерживал секач, направив его в сторону Фойера. Диггер с полуприкрытыми глазами читал заупокойную молитву, отпевая погибших товарищей и себя. Фойер мог воспользоваться арбалетом или метательным ножом, но в данной ситуации посчитал это недостойным. Он подождал, пока Копыл закончил шептать, и нанёс несколько сильных ударов.

7

– А можа, яны не прыдуць? Тыдзень ужо чакаем – і аніякага толку!14
– Не турбуйся, прыдуць! Камандзір сказала, што прыдуць, – так яно і будзе.15
Вера слышала тихие перешёптывания Сахи и Пахи, на время операции почти переставших ссориться. Она уже и сама стала сомневаться в успехе операции, вернее, её основной части. До сих пор всё шло по плану. Это была грандиозная война с задействованием всех доступных ресурсов. Помимо пятидесяти воинов спецназа и трёхсот армейцев, были мобилизованы отряды самообороны всех крупных поселений, а это почти тысяча человек. Около двух тысяч рабочих было задействовано на закупоривании ходов и устройстве укреплений на границе Ареала. Теперь была зима, на полях на Поверхности люди не работали, и поэтому отрыв от основных занятий людских ресурсов был хоть и ощутим, но терпим.
Сначала диггеры, как и ожидалось, избегали столкновений. Натыкаясь на заграждения и заслоны, они искали другие пути для своей миграции. И шли туда, где их ожидали усиленные засады убров, армейцев и ополченцев. Зачастую им удавалось обнаружить затаившихся армейцев и отступить в поисках других путей прохода. Но раз на раз бригады попадали в западню. Следуя Вериным инструкциям, военные почти научились не издавать звуков, часами неподвижно пребывая в своих засадах в полной темноте. Как только диггеры обнаруживали себя, в их сторону летели бутылки со спиртовой горючкой, вспыхнувшими кострами освещая туннель. Некоторые дозоры имели прожекторы, которые включали при обнаружении бригады, слепя привыкших к темноте диггеров. А спрятавшиеся за решетчатыми заграждениями армейцы и убры посылали плотные арбалетные залпы в хорошо освещённые и ничем не прикрытые мишени.
Не менее эффективными были созданные в механических мастерских «мины» и «растяжки». Сотни капканов были прикопаны и замаскированы в узких ходах Ареала. Десятки ходов были перекрыты натянутыми у самого пола лесками, при разрыве которых выстреливали закреплённые чуть подальше арбалеты. Пока диггеры поняли, какие новые рукотворные опасности появились в их родных переходах, многие из них были убиты стрелами, выпущенными из автоматических арбалетов, многие лишились ступней, обрубленных мощными капканами.
Часто диггерам удавалось обойти заслоны по известным только им ходам и лазам, но тогда они натыкались на вторую линию обороны, состоящую главным образом из ополченцев, и тем самым попадали в клещи: впереди – принявшие бой ополченцы, сзади – пришедшие им на помощь армейцы и спецназ. В таких рукопашных схватках погибли сотни республиканцев, главным образом ополченцы и армейцы. Зато в бою с обученными Верой убрами у диггеров уже не было того явного преимущества, за счёт которого они были непобедимыми до сих пор. И всё же дважды диггеры полностью вырезали напавшие на них отряды республиканцев, ещё несколько раз изрядно уменьшили число нападавших и отступили.
Намного тяжелее было тем сводным отрядам, которые сами шли вглубь Ареала. У них не было возможности избежать рукопашных схваток. Одна группа пропала без вести, две или три из-за больших потерь отступили за пределы Ареала. Только Верин отряд без потерь уничтожил бригаду диггеров, соединился с отрядом, ведомым самим Командиром спецназа, и беспрепятственно подошёл к Ментопитомнику. Минутного замешательства сидевших на входе диггеров, увидевших старую знакомую в диггерском обличье, хватило, чтобы они уже не смогли забаррикадировать дверь. Республиканцы ворвались в столичное поселение диггеров, которое было теперь больше похоже на детсад, дом престарелых и травмогоспиталь по совместительству. Все взрослые и здоровые диггеры были задействованы на поиске выходов из блокады, а дети, больные и раненые остались в Ментопитомнике, и они сопротивлялись отчаянно.
Республиканцы старались не подпустить к себе диггеров, ловя их в прицелы арбалетов. И всё же не очень старые старики, не очень малолетние дети и не слишком изувеченные раненые, избежав арбалетных стрел, волной накатились на выстроившихся у входной стены Ментопитомника республиканцев. Если бы не Командир, упрямо рубившийся с диггерами, левый фланг стал бы отступать. На правом фланге, костяком которого была Верина пятёрка, дела обстояли лучше. Справа от Стрелки стоял Саха, а с ним Фойер, только что устроивший в помещении несколько спиртовых костров, дав тем самым хорошее освещение нападавшим. Паук и Паха стояли слева. Вера, находясь в центре этого клина, приняла на себя основной удар. В боевом трансе она с ходу завалила молодую диггершу, которая с неожиданной ловкостью подпрыгнула к ней на одной ноге, подгибая назад вторую культю, обвязанную кровавыми тряпками. Потом рубанула парнишку, только учившегося владеть секачами. Вообще-то сначала она его ударила ногой в солнечное сплетение, надеясь, что тот вырубится. Но парень, упав, тут же вскочил на ноги и бесстрашно бросился на Веру. И как-то так получилось, что Верин секач вспорол этому отроку живот. Вера приняла это как должное – она ещё на подступах к Ментопитомнику настраивала себя к тому, с чем ей придётся столкнуться и с кем ей придётся драться. И перед нею были враги; враги, которые не хотят сдаваться, а значит, подлежат уничтожению.
Вскоре всё было кончено: два десятка диггеров погибло. Полегло несколько армейцев и ополченцев. Но это не стало поводом к мести. Никого «лишнего» из числа диггеров не убили – только тех, кто оказал сопротивление и отказывался сдать оружие. Потом подошли несколько рабочих с инструментами. Всех взрослых диггеров, которые могли идти или даже прыгать на одной ноге, заковали по рукам и ногам и взяли на одну большую цепь. Их сопровождали во временный лагерь только несколько ополченцев. Для большого конвоя не хватало людей, да и необходимости особой не было, благодаря ещё одному творению республиканских изобретателей. На ноге каждого конвоируемого был закреплён не очень сложный механизм, состоящий из обруча и взведённого упругой пружиной острого лезвия. От фиксатора пружины к общей цепи шёл тросик. Если диггер попробует отойти от цепи, тросик натянется и сдёрнет фиксатор, а мощи пружины хватит, чтобы перерубить кость на ноге, у некоторых – уже единственной. В случае нападения извне одному из конвоиров нужно было только дёрнуть цепь. Или даже просто упасть, потянув эту цепь за собой, безвозвратно калеча пленников.
Теперь в Ментопитомнике оставались две спецназовские пятёрки, три десятка армейцев и ополченцев и столько же детей и инвалидов, которые не могли передвигаться. Их тоже сковали общей цепью, правда без хитроумных механизмов на ногах.
И вот так они сидели безвылазно уже неделю. Они не знали, как идёт война и что происходит вокруг. Скорее всего, успешное начало сменилось затяжной осадой двух других крупных диггерских поселений – Ангарки и Дражни. Иначе бы высвободившиеся отряды направились к Ментопитомнику. А может быть, и осады уже никакой нет – может быть, всех перерезали диггеры, и гарнизон Ментопитомника – это последний остаток Сил Безопасности Республики.
Вера не была суеверна, но ей не давала покоя встреча с незнакомцем в тесном коридоре на подступах к Ментопитомнику. Вера спрашивала про него у Паука, Фойера и братьев, и никто из её пятёрки его не видел. Хотелось бы верить, что это был мираж или галлюцинация. Но то, что сказал ей человек, постоянно крутилось в мозгу, как назойливая муха. Эти непонятные фразы – «кто ты, Вера», «живёшь отдельно от своего имени», «свою дорогу знаешь» – сами по себе ничего не значили, но вызывали необъяснимую тревогу. И ещё её не могли не тревожить армейцы и ополченцы, особенно ополченцы. Они почти в открытую начинали ныть и проситься домой.
Диггеры, большинство из которых были дети, наоборот, вели себя с завидным мужеством. Они отказывались от предложенной им еды, изредка питаясь из небольшого запаса сушёной картошки и вяленого мяса. Казалось, им было всё равно, что происходит вокруг. Они, как и обычно, в полголоса повторяли свою Поэму Знаний, раскачиваясь на одном месте и закрыв глаза, читали Библию, делали упражнения на концентрацию или отрешённо сидели в позе лотоса. В какой-то момент Вере нестерпимо захотелось делать то, что делают они. После схватки в Ментопитомнике Вера оделась в спецназовскую форму, и её юбка лежала в заплечном рюкзаке. Но всё же она не совсем соврала Копылу, что диггеры остаются диггерами навсегда. И Вере стало тоскливо от того, что диггеры развязали эту войну и обрекли себя на истребление и ассимиляцию. А пока что эти дети уверены, что они в начале диггерского пути, который им кажется таким прямым и правильным.
На четвёртый или пятый день диггеры запели песнь. Не было ясно, почему они решили петь эту песню именно сейчас и почему начали петь её вообще. Просто сразу несколько голосов стали издавать гортанный тянущийся разноголосый звук, не громкий и не навязчивый, ставший аккомпанементом будущему пению. Потом девочка лет шести запела удивительно чистым и глубоким голосом:

Изгнал из рая древних за грехи Господь
И на Поверхность свёл их научить добру.
Послал к ним Сына Своего указывать им путь,
Искали правду чтоб они, живя в своём миру.

Несколько диггеров повторили последнюю строку:

Искали правду чтоб они, живя в своём миру.

То, что эту фразу повторили диггеры, было понятно лишь потому, что никто другой здесь петь не мог. Диггеры даже не шелохнулись, и этот короткий припев, казалось, выдохнули стены Ментопитомника. Все республиканцы, которым никогда впредь ничего подобного слышать не приходилось, отвлеклись от своих дел и разговоров и завороженно вслушивались в пение этого колдовского хора. А маленькая солистка продолжала петь:

Но возгордились люди: «Нам не нужен Бог!
И без Него великие мы чудеса творим!
Богами сами скоро станем, и у наших ног
Мы нами покорённую Вселенную узрим».

Её звонкий нежный голос на фоне мычащего аккомпанемента остальных диггеров звучал как пение Ангела с кротостью и болью упрекающего людей в их грехах. И бэк-вокал единым голосом, как будто сама выстрадавшая Земля, выдохнул припев:

Мы нами покорённую Вселенную узрим.

Вера присмотревшись к певунье и узнала её. Это Инга, родившаяся слепой, с бирюзовыми глазами, в которых не было зрачков. У диггеров, игнорирующих Поверхность, мутации случались реже, но случались. Когда Вера покидала Ментопитомник, Инга была совсем малюткой. Теперь же в отблеске светляков её лицо с этими неземными глазами, казалось не принадлежащим этому миру.

И обрели те древние невиданную мощь,
Но нет любви в них, только ненависть и зло.
Безумие гордыни в их души заползло,
И вместо рая низвели на землю смерти ночь.

В угоду сатане предали мир огню,
Сгорели мириады живших в нём.
Взрыдал остаток, осознав вину свою,
В Муос они сошли тем страшным днём.

Магический голос подхватил Веру и вынес наверх и на много десятилетий назад. Обезумевшие правители и генералы, сидя в своих бункерах, отдавали чудовищные приказы. Тысячи зловещих цилиндров взмыли в небо, неся в себе смерть. Миллионы перепуганных людей метаются по городам в поисках укрытий или просто стенают от ужаса в ожидании неминуемой смерти. Гигантские вспышки озарили небосвод, превращая города и их обитателей в пыль и дым. А те, кто пережил тот смертный день, завидовали сгоревшим в ядерной вспышке. Радиация, ядерная зима и самое страшное – тысячи смертельных вирусов и мутагенных агентов – превратили отсрочившуюся кончину выживших в сплошное мучение. Лишь жалкому остатку многомиллиардного человечества, битком набившемуся в убогие подземные убежища, удалось временно укрыться от ужасов истерзанной Поверхности. Но через несколько лет большая часть этих укрытий, атакованных голодом, вирусами и безумством их обитателей, стали братскими могилами. Одним из чудом выживших поселений стал Муос. Но на этом полная трагизма баллада не закончилась.

Но и сойдя в тот день, с собою взяли зло
И затопили кровью весь свой дом Муос.
И время страшное людей-червей пришло,
Молитвы вознесли – и дал ответ Христос.

Из ниоткуда к людям Присланный сошёл,
Собрал людей Муоса он в единый строй
И, чтоб Муос неверный новый шанс обрёл,
Повёл их смело на Последний Бой.

Певунья увлекла Веру обратно, в родной Муос. Дикие войны друг с другом и с пришедшими американцами. Потом страшное нашествие ленточников, грозившее превратить всех людей Муоса в подчинившихся червям зомби. Победа в Великом Бою, надежда первых мирных лет. А песня неслась дальше.

Но, обретя победу, Муос возвысил глас:
«Я поразил червей, ну и причём тут Бог?»
И вновь огонь любви в сердцах людей угас,
И голос совести в их душах вновь умолк.

Теперь в голосе девочки слышалась скорбь, почти рыдание. Вторивший ей хор, по-прежнему повторяя каждую четвёртую строфу песни, казался шёпотом тысяч умерших исстрадавшихся душ. Мурашки пробежали по Вериной спине, комок подступил к горлу, защипало в глазах. Кто-то из ополченцев или армейцев всхлипывал.

Нарывом гнойным зло их хрупкий мир прорвёт,
Кровавый Хаос вдруг зальёт подземный дом.
И в подземелья тьма смертельная сойдёт,
Надежде места нет – лишь боль и смерть кругом.

Вера не сразу поняла, о чём поёт девочка. В голосе маленькой пророчицы было столько боли, что отчаяние навалилось на Веру многотонным грузом. Это страшное предсказание – не просто слова. Сверхъестественное пение не оставляло сомнений в достоверности слов. Это – ТО, ЧТО БУДЕТ! Вера с ужасом смотрела на ребёнка. Инга сложила ладошки одна к другой и подняла невидящие глаза к потолку. В этом слепом взгляде было что-то, дающее слабую надежду. У двух или трёх солдат началась истерика – они содрогались от плача.
Командир злобно крикнул девочке:
– Заткнись! Заткнись, а то…
Он шёл к девочке, недвузначно выхватив из заплечных ножен меч. В тот же миг около него оказалась Вера, она, ещё не совсем отдавая отчёт своим действиям, схватила его за руку:
– Командир, остановись!
Он с недоумением посмотрел на неё. За Стрелкой стояли все четверо её воинов. Не надо было присматриваться к выражению их лиц, чтобы понять, на чьей они стороне. Командир злобно рванул руку. Как он теперь ненавидел и этих голых полудурков, и недалеко от них ушедшую, каким-то непонятным образом оказавшуюся в его отряде, нарванную бабу. «С нею надо кончать! Не сейчас, конечно! Когда эта война закончится, и она станет никому не нужна! И остальные – это стадо трусов, распустивших сопли от воплей этого голого мутанта… Ладно, пусть дослушивают!»
А Вера даже не смотрела на Командира, ей было на него плевать. Она с надеждой вслушивалась в последние слова песни, которые произнесла девочка:

Идущий-По-Муосу прострёт однажды длань,
Средь дочерей Муоса выберет одну,
И выйдет Дева-Воин на большую брань,
Лишь те, кто с ней, победою закончат ту войну.

Песня закончилась, как всегда у диггеров, неожиданно и резко. Последний призыв ещё звучал в ушах слушателей, которые ещё долго будут приходить в себя.
Веру резанули слова «Идущий-По-Муосу». Так себя назвал тот призрак-незнакомец, которого она встретила по пути в Ментопитомник. Неужели это совпадение? Конечно, это песня, всего лишь песня. Но то страшное пророчество, которое звучало в её словах. Неужели диггеры просто забавляют себя страхами? Когда-то в песне диггеров звучало пророчество о Присланном, и оно сбылось!
Вера подошла к девочке:
– Кто тебя научил этой песне?
Девочка «посмотрела» на Веру своими глазами с бирюзовыми роговицами без зрачков, и от этого взгляда Вере стало не по себе.
– Я её услышала во сне.
– Во сне? И что, сразу так запомнила?
Инга кивнула.
– Это что, новая Поэма Поэм? Главная песня диггеров, наподобие той, которая предсказывала приход Присланного?
– Не знаю… Зоя слышала эту песню и сказала, что эта песня – истинное пророчество, только в ней не хватает последнего куплета. Когда придёт время и песня будет дописана, мы понесём её народам Муоса…
– Зоя одобрила песню? И теперь все диггеры поют её?
– Ты сама это слышала, Стрела. И ты чувствуешь, что всё это – правда. И тебе страшно – я это вижу.
Было тяжело смотреть в эти глаза без зрачков, которые, казалось, действительно видели Веру насквозь. Сглотнув слюну, Вера спросила дрожащим голосом:
– А что ещё ты «видишь»?
Она попыталась вложить в слово «видишь» насмешку, но вопрос получился каким-то надорванным.
– Я вижу на тебе много крови. Очень много крови. Которую ты уже пролила и ещё прольёшь. Но у тебя есть шанс остановиться. У всех есть шанс остановиться. Нет, исправить то, что ты натворила и ещё натворишь, нельзя. Можно просто делать хоть что-то…
– Я знаю, что мне делать. Ты мне лучше скажи, кто такой «Идущий-По-Муосу», о котором ты пела?
– Я не знаю, кто это. Так пелось в моём сне.
Вере стало легче. Конечно, это просто прекрасное исполнение ночного кошмара несчастной, обиженной природой девочки, который возвела в предсказание самозваная пророчица Зоя. «Идущий-По-Муосу» – всего лишь игра слов, простое совпадение с тем, с чем пришлось столкнуться Вере, или даже с тем, что «выдумал» её уставший мозг. А страшные «пророчества» – ещё одна уловка диггеров, чтобы сломить волю живущих в Муосе и достигнуть господства. И ведь у них это получается – некоторые слабонервные ополченцы до сих пор рыдают.

8

Инга больше не пела. Но и без того, её пение надорвало решительность засевших в Ментопитомнике республиканцев. Только и было разговоров, что про конец света, который пророчили диггеры. Командир запретил эти разговоры. Но только когда несколько самых недоходчивых ополченцев выплюнули на пол по паре зубов после командирских зуботычин, некое подобие дисциплины восстановилось. Только подобие дисциплины, потому что ополченцы по-прежнему между собой о чём-то перешёптывались, с неприязнью поглядывая на армейцев и убров. А Командир как-то раз процедил Вере:
– Что, послушали песенку? Довольна?
Вера чувствовала дикую неприязнь к ней Командира и такие же чувства испытывала к нему. Но они оба понимали, что сейчас нужны друг другу, как никогда. Их шансы победить диггеров не так уж велики, а если не станет одного из них, победы их разношёрстному отряду не видать вообще.
Возникшее напряжение в Ментопитомнике немного разрядилось благодаря Вере, случайно вмешавшейся в тихий разговор Сахи и Пахи. Они, думая, что их никто не слышит, беседовали на запретную тему конца света:
– Памятаеш, што маці пра пекла казала? Унізе яно, пад намі. Гэта возера вогненнае, у якім чэрці плёскаюцца. Калі канец прыйдзе, Муос абваліцца ў пекла і ўсё тут16, – втолковывал брату свою мировоззренческую концепцию Паха.
Саха тихо, но настойчиво спорил:
– А я цябе кажу, што пекла знаходзіцца вакол Муоса. Навакол гарыць агонь такі, што за сто крокаў не падойдзеш. А Мінск з Муосам плаваюць па гэтым агні, як скварка на патэльне. І вось, гэтае кола вогненнае кожны дзень змыкаецца, скварка растае, і аднойчы яе не стане зусім.17
– Да нет вокруг никакого огня, – не выдержав, вмешалась в разговор Вера.
– Я цябе казаў? – торжествующе заулыбался Паха. – Камандзір, скажы, я ж правы: пекла пад намі з возерам вогненым і з чэрцямі.
– Насчёт чертей – не ручаюсь. Вернее, точно – их там нет. А вот озеро огненное… И да, и нет.
Оба брата насупили лбы, что, видимо, означало готовность к напряжённому мыслительному процессу, они уставились на Веру, молчаливо требуя дальнейших объяснений. Не было сомнений, что они примут за абсолютную истину всё, что бы им сейчас не поведала Вера, и от этого она пришла в некоторое замешательство. Как им объяснить хотя бы толику того, что она знала сама? Кое-что вспомнив, она подхватила печёную картофелину из своего запаса. Не такая круглая, как хотелось бы, но всё-таки. И так же, как когда-то давно Вячеслав Максимович на первом занятии по вневедению, она принялась объяснять:
– Представьте оба, что эта картофелина начала быстро расти: она выросла больше этого помещения, больше Муоса, больше… Короче, она выросла такой большой, что толщина её кожуры стала тысячи тысяч рельсов… Вы же оба в кузне работали, а значит, видели раскалённое железо. Так вот, представьте, что под кожурой этой огромной картофелины не то, что мы едим, а раскалённая масса, такая, как у кузнеца на наковальне, только жидкая и ещё более горячая. А маленькая точечка в самой верхней части кожуры этой картофелины – это Муос. А вся картофелина – эта планета Земля, на которой может быть много таких Муосов. Но как ни тонка кажется эта кожура, она никогда не проломится под тяжестью Муоса – всего лишь незаметной червоточинки в её толще…
Сморщенные лбы Сахи и Пахи свидетельствовали о тех неимоверных усилиях, которые они прилагали, чтобы понять то, во что они сходу верили. Они смешно попеременно кивали, изображая понимание, отчего их головы циклично двигались, как два клапана в насосе.
Вера никогда ни с кем не делилась своими знаниями, и это оказалось не менее интересно, чем их получать. Она заново переживала уже со своими случайными слушателями радость познания мира. Она по своей воле говорила без перестану час или больше, чего раньше с нею не случалось. Потому что, рассказав по земную кору и магму, нельзя было не рассказать про горы, землетрясения и вулканы. Сообщив про размеры Земли, нельзя было не упомянуть про материки, океаны, полярные льды и жаркие пустыни. И было много других вещей, без которых краткая лекция по естествознанию не была бы полной. Вера чувствовала, что ей неожиданно легко удаётся подобрать верные слова и нужные сравнения, чтобы вложить в привыкшие примитивно мыслить мозги своих случайных слушателей понятия о вещах далёких и необъятных. А головы-клапаны Сахи и Пахи всё это время беспрерывно дёргались, и они, кажется, за всё время ни разу не моргнули.
Братья оказались не единственными слушателями Веры. Начало их разговора с Верой услышали сидевшие рядом республиканцы, одуревавшие от своих мрачных разговоров и мыслей. И им, конечно, хотелось узнать версию возможности скорого конца света от второго по значимости офицера в их засаде. Но постепенно они увлеклись тем, что рассказывала офицер спецназа, оказавшаяся неожиданно хорошим рассказчиком. Её объяснения, не совсем понятные, но звучащие убедительно, действовали успокаивающе. И вот, крестьянин-ополченец, который ещё совсем недавно безмолвно раскачивался, терзаясь смутными предчувствиями, вдруг встрял в разговор, решив «блеснуть» толикой знаний:
– Точно! Мой дед лётчиком был, так он рассказывал…
– Да замолчи ты… – раздражённо прервал его кто-то из армейцев, тоже внимательно слушавший Веру.

9

Вера боялась, что в Ментопитомник ведёт ещё один замаскированный ход, известный только диггерам. И что в какой-то момент как из-под земли появятся враги. И их всех до того, как они успеют стать в строй, прирежут, как свиней на ферме. В действительности всё оказалось проще.
В дверь громко постучали. Дозорный-армеец, стоявший у двери, чуть не уронил оружие и испуганно спросил:
– Кто?
Приглушенный толщиной бронированной двери голос ответил:
– Антончик.
Дозорный ещё раз переспросил:
– Кто?
А Вера уже кричала:
– К бою!
Армейцы и убры быстро выстроились в боевой порядок, попутно взводя арбалеты. Перепуганные ополченцы, бестолково толкая друг друга, стали занимать свои позиции. Вера так и думала: сколько не тренируй крестьян, в момент угрозы они будут вести себя именно так. За дверью больше не было слышно ни звука. Вера и Командир обошли строй, они старались не обращать внимания на трясущиеся колени ополченцев и пот, проступивший на их лбах. Чтобы как-то их успокоить, Вера почти по-матерински, как малым несмышленым детям, объясняла, проводя последний инструктаж:
– Там – люди! Всего лишь голые люди. А людей можно убить. Просто прицелиться – и убить. Всё очень просто: стрела из арбалета летит во врага, и он падает. А если враг упал, значит, он не причинит тебе зла. Потом мы соберём трупы мёртвых врагов и пойдём домой. Всё очень просто: только прицелиться, нажать спуск – и всё будет хорошо.
С удивлением Командир заметил, что эти незатейливые слова действуют успокаивающе на ополченцев. Некоторые из них кивали в ответ словам Стрелки, показывая, что они понимают, о чём она говорит, и соглашаются с её словами. Теперь они более осмысленно прижимали арбалеты к плечам, ловя в прицел дверь. Фойер готовил свои приспособления, кто-то из армейцев разжигал дополнительные факела, отчего в помещении стало светло, как никогда. Вера продолжала объяснять в том же ласковом тоне, обращаясь главным образом к ополченцам:
– Теперь я пойду и открою дверь. А вы, как услышите команду, – сразу стреляйте. Только без команды не надо – хорошо? А когда услышите команду «огонь» – сразу стреляйте. Хорошо?
Несколько голосов ответило: «да», «хорошо». Вера удовлетворённо кивнула и с нарочитым спокойствием пошла к двери. Ни одной из сторон не было выгодно открыть огонь сейчас, пока диггеры не войдут в помещение: раз диггеры стучат в дверь, значит у них нет другой возможности попасть в Ментопитомник, а значит и забрать детей. И всё же ни в чём нельзя было быть уверенным: возможно через секунду арбалетная стрела пробьёт ей череп или диггерский секач вскроет живот. Но этого не произошло: с усилием отворив тяжёлую дверь, Вера увидела стоящего у входа Антончика. За ним, в предподвальном тамбуре стояли диггеры. Лицо Антончика ничего не выражало. Он как-то вяло констатировал:
– Стрела. Мы так и знали. Без тебя бы они это не начали.
– Они бы это не начали, если бы не начали вы.
– Ну конечно, всё дело в том, кто начал, – с едва заметной усмешкой произнёс Антончик. Его прищурившиеся от яркого света глаза казались неподвижными, но они внимательно рассматривали то, что происходит за Вериной спиной.
– Ты не была настоящим диггером, я это чувствовал. Если бы не Жак, я бы давно тебя отправил к следователю.
– Жак здесь?
– Нет, глупо было бы его вести сюда, где могла оказаться ты.
– Это почему же?
– Потому что он до сих пор тебя считает диггером. И, как не странно, своим другом. Он наивно надеется, что тебя можно в чём-то убедить. Глупо, правда?
– Но ты ведь так не считаешь?
– Нет. Теперь уж точно нет.
– Ну и прекрасно. Что будем делать дальше?
– Дальше? Большую часть переговоров можно опустить: я уже понимаю, что никого из наших вы просто так не отпустите. Они – приманка, которую мы сознательно заглотили. Вам нужно перебить нас всех, нам нужно забрать детей. Без общего боя не один из нас своей цели не достигнет. А бой не начнётся, если мы все не войдём внутрь. Согласна?
– Я думаю, что в этом наши цели сходятся.
– Тогда командуй, чтобы твои люди отошли к середине, и не открывали огонь без твоей команды. Кстати ты здесь старшая?
Конечно же, Антончик уже рассмотрел Командира и понял, что главный здесь он, но всё-таки задал этот вопрос. Вера, не ответив на вопрос, дала команду:
– Медленно отходим назад, огонь не открывать.
Она сама осторожно сделала несколько шагов назад, впуская Антончика. Тот непринуждённо, расслабленно вошёл. За ним следовали диггеры, которые выстраивались у него за спиной, не снимая секачей с крюков на своих юбках. Казалось, что они становились у стены на расстрел, настолько выглядели отрешёнными и усталыми, но Вера знала, что им нужны доли секунды для того, чтобы превратиться из расслабленных манекенов в вооружённые секачами быстрые машины смерти. Восемнадцать диггеров, в основном, женщины и подростки, многие ранены. Диггеры после остановки кровотечения не пользовались перевязочными материалами, и уродливые гноящиеся рубцы на их грязных телах делали их похожими на прокажённых. В полуприкрытых глазах некоторых из них Вера видела балансирование на грани болевого шока.
– Теперь я медленно подойду к двери и закрою её, чтобы ни у кого не было соблазна убежать до исхода боя. Ключ я выброшу. Можно будет, конечно, его найти, но сначала надо будет убить всех нас. Так ведь будет правильно, Антончик?
– Делай, как знаешь.
Вера, плавно ступая, направилась к двери. Диггеры расступились, пропуская её. Антончик, даже не повернув голову, задал ей вопрос:
– Как же так получилось, Стрела? Как ты стала убийцей?
Он спросил это без злобы, как спрашивают причину шалости у маленького ребёнка. Вера, уже замыкая дверь на специально для этого подготовленный замок, копируя тон Антончика, парировала:
– Убийцей? Я стала убийцей? Может быть, Верхняя Степянка тоже на моей совести?
– Верхняя Степянка была недоразумением…
– Недоразумением? Конечно, вырезать целое поселение – это всего лишь диггерское недоразумение…
Вера швырнула ключ в сторону противоположной от двери стены. Ключ, летящий по дуге и неожиданно громким звяком падающий на пол где-то в дальнем углу – это последнее, что Вера чётко запомнила. Произошедшее после падения ключа отложилось в её памяти, как смутное кошмарное ведение, сплошь состоящее из крови, огня и боли. И в этой багровой мешанине не как цепь последовательных событий, а как разрозненные вырванные из контекста кадры отпечатались немногие эпизоды этого страшного боя.
Почему-то Командир, не дождавшись, пока Вера отойдёт от двери, скомандовал «Огонь!». Предвидя, что произойдёт дальше, она упала, вжавшись всем телом в пол. Хлопнули арбалеты республиканцев, и две или три стрелы отскочили от двери как раз в том месте, где она только что стояла… Вспыхнувшая, словно факел, диггерша, которая попала в распылённую спиртовую струю, пущенную из огнемёта Фойера, её длинный прыжок, закончившийся объятием Фойера и ударом секачами по почти полной канистре со спиртом у него за спиной… Горящий Фойер, напрасно пытающийся освободиться от коченеющего захвата уже мёртвой женщины, мечется, разливая вокруг горящий спирт из пробитой канистры… Армеец, сидящий на коленях и собирающий внутренности, вывалившиеся из вспоротого живота… Командир, бесполезно орущий «Держать строй!», и развалившийся строй, откатывающийся назад от смертельных накатов волны диггеров… Орущие ополченцы, бросающие арбалеты и мечи и становящиеся на колени… Антончик, с криком «Она – моя!» внезапно оказавшийся рядом с Верой, и его секачи, вертящиеся по причудливым траекториям с невероятной частотой… Паук, рванувший ей на выручку, и диггер, удачно резанувший секачами по его дополнительным рукам, превратив их в кровоточащие обрубки… Антончик, загнавший Веру в угол, омерзительный хруст и взрыв боли под левой грудью… Истошный крик Паука, ловкое движение Антончика, снесшего секачом полголовы мутанту, но на мгновение повернувшегося к Вере боком… Верин меч, по самую рукоять вошедший в спину Антончика…. Последний взгляд бригадира, не выражающий ничего конкретного: ни боли, ни сожаления, ни ненависти… Маленькая диггерша Инга, запевшая своим неземным голосом древнюю песню:

Зноў залунае наш штандар,
Палыхне ўначы пажар,
І паходнаю трубой
Зноў пакліча нас з табой на мужны бой
Мая Радзіма – край адзіны…18

Брошенная финка Командира, вошедшая девочке в её худенькую шею, и кровь, хлынувшая из её рта, уже беззвучно произносящего последние слова недопетой песни… Командир, беспощадно изрубленный секачами диггеров, увидевших сотворённое им… Вера, медленно идущая на ватных ногах, едва переступая через трупы своих и чужих, не понимая, почему каждый шаг и каждый вздох даются всё труднее, и почему мечущиеся диггеры не вступают с нею в бой… Неожиданно вздыбившийся пол, больно ударивший Веру в лицо и в то место, где и без того при каждом вздохе крюки невидимого палача разрывали плоть… Крик кого-то из братьев «Цётка Вера!» и сильные руки, перевернувшие её на спину и разорвавшие куртку униформы и майку… Тревожные лица Сахи и Пахи с ужасом рассматривающие что-то на её груди и зачем-то тыкая туда руками, отчего боль только усиливалась… Последний взгляд на поле битвы: спины уходящих из Мегабанка диггеров, уводящих и уносящих детей и раненых. И трусливо сбившиеся в одну кучу ополченцы и армейцы, которые могли и должны были воспрепятствовать этому исходу… «В бой! Уничтожить!» – приказ, который она хотела прокричать, и жалкий хрип, рождённый вместо команды её парализованными лёгкими и глоткой… А потом всё погрузилось во тьму, холод и боль…

10

– Вставай!
Тёплая ладошка потрогала Верин лоб, как будто мерила температуру. Вера открыла глаза – это была Инга. Она смотрела на неё своими бездонными бирюзовыми глазами с чёрненькими кружками зрачков. Девочка улыбалась, но улыбалась только глазами. Её детское и одновременно не детское лицо оставалось неподвижным и умиротворённым. Вера поднялась и осмотрелась. В Ментопитомнике было очень светло, хотя здесь не было ни фонарей, ни факелов, ни даже светляков. Потолка, кажется, тоже не было, только лился откуда-то сверху ровный белый свет, яркий, но совсем не слепящий. Стены были настолько белы, что почти растворялись в ярком свете, отчего Ментопитомник казался намного больше. Инга взяла Веру за руку и повела на выход.
Когда они переступили порог, Вере показалось, что они вошли в Университетский коридор – тут было также людно и весело. Но этот коридор был намного шире. Вера подняла голову вверх, но как ни старалась, не смогла рассмотреть ни потолка, ни неба – только яркий свет сверху. Скорее всего, это был не коридор и даже не туннель, а улица между очень высокими красивыми домами. Здесь было много людей, которые шли по пути с Верой и Ингой, радостно разговаривая друг с другом и показывая куда-то вперёд. Вера видела далеко впереди, в конце этого коридора-улицы, что-то яркое и большое, и именно это рождало этот чудный свет. Но почему-то ей не получалось посмотреть туда, как будто какие-то ограничители в шее и глазных мышцах не давали повернуть голову или хотя бы бросить взгляд в ту сторону. Она хотела спросить об этом у Инги, но говорить не получалось, как будто рот был залит тягучей липкой смолой. А девочка, не видя смятения Веры, уже по-настоящему улыбаясь, шла навстречу свету. И блики от этого невидного для Веры сияния играли на её счастливом лице. Вера, чтобы привлечь внимание Инги, хотела тронуть её за плечо, но, только начав подымать руку, она сразу же её опустила. В руке был окровавленный секач. И вся ладонь Веры была в багровой крови, и вся рука была в крови. И так этот секач с этой кровью был некстати в этом чистом белом коридоре среди счастливых, красивых людей в отблеске этого неведомого светила, что Вера решила немедленно его спрятать, а руку вытереть. Но, осмотрев себя, она пришла в ужас – она была в одной диггерской юбке. Всё тело её было залито кровью. Кое-где сгустки крови, а то и прилипшие ошмётки чьей-то плоти и внутренностей, делали её похожей на порождение ада. Она чувствовала, как противно слиплись волосы от крови, как засыхающая кровь стягивает кожу на её лице. Обернувшись назад, она увидела кровавые следы своих босых ног на идеально белом полу. Идущие рядом люди и даже Инга не обращали на Веру никакого внимания. Но сама она понимала, что в таком виде к Свету идти нельзя, нужно где-то обмыться и спрятать этот секач.
Она увидела в стене коридора дверь и быстро заскочила туда. Она оказалась в квартире своих родителей в далёком Мегабанке. Только квартира сильно преобразилась. Нарисованное небо превратилось в небо настоящее. Материнские украшения стали ещё красивее, и вся квартира была залита всё тем же ярким белым светом. За столом сидели люди – двое мужчин и две женщины. Она сразу их узнала: отец и мать – только молодые, красивые и совершенно здоровые. В прекрасных юноше и девушке она тоже сразу узнала сильно повзрослевших Костика и Наденьку. Мама держала за руку отца, отчего они оба были похожи на влюблённых подростков. Вера хотела броситься к ним, но ноги её не слушались, и всё та же тягучая масса, не дающая сказать и слова, заполняла рот.
– Папа, я очень хочу, чтобы Верка была с нами. Я по ней скучаю, – продолжал Костик разговор, во время которого застала их Вера.
– Ты же знаешь, она не нашла дорогу к нам. Она заблудилась.
– Она обязательно найдёт дорогу, – сказала мать, но её утверждение прозвучало скорее как вопрос.
– Она слишком сильно заблудилась. Она зашла так далеко, откуда возврата нет, – отец смотрел в сторону Веры и одновременно мимо неё. На его помолодевшем лице было запечатлено такое же страдание, как тогда, когда погибла мама.
Слёзы потекли из Вериных глаз. Со всех сил он попыталась выдавить из себя «Па-па!». Но вместо слова родился какой-то гортанный клёкот, как будто последний вздох подыхающего чудовища. Подойти и сесть за стол к своей семье, просто сидеть и слушать, о чём они разговаривают, даже быть при этом ими не замеченной – лишь быть рядом с ними! Но невидимая преграда отделяла Веру от любимых. Да и стула пятого здесь не было, а если бы и был, она бы вымазала кровью и стул, и стол. Слёзы текли по щекам. Опустив голову, Вера видела, как стекающая по её окровавленной груди слеза прочищает себе дорожку.
Кто-то смотрел на неё сзади. Вера обернулась. В дверном проёме стоял тот незнакомец в балахоне с капюшоном на голове. Вера видела только силуэт – лицо по-прежнему скрывалось в тени капюшона. Слова из ингиной песни тут же всплыли в голове Веры – «Идущий-По-Муосу только знает путь». Незнакомец отвернулся и пошёл. Он ничего не сказал, но Вера поняла, что ей нужно идти за ним. Чудный недосягаемый свет по-прежнему светил в конце коридора-улицы, но незнакомец повёл её в другую сторону – туда, откуда она пришла с Ингой. И обстановка вокруг начала меняться. Стены коридора становились зловеще-серыми, выщербленными и исписанными похабными надписями. Под ногами хлюпала зловонная жижа. Над головой навис чёрный потолок. По обе стороны коридора были грязные, едва висящие на петлях двери, из-за которых слышались звуки боя, крики умирающих, дьявольский хохот палачей и вопли каких-то чудовищ. Вере не хотелось туда, ей хотелось вернуться к всё ещё светившему из-за спины свету, вернуться туда, где её родные. Но она понимала, что ей надо идти за Идущим.
Вера шла уже по колено в жиже. Теперь она видела, что в этой кроваво-красной муле кое-где по верху плавали человеческие кости и черепа, поломанные детские игрушки и порванная одежда, босыми ногами она наступала на что-то противно хрустящее и лопающееся под тяжестью её тела. Идущий шёл, не касаясь всего этого, как будто парил над этой жижей. Впереди был конец туннеля с дверью. Идущий, не оборачиваясь, открыл дверь и вошёл внутрь, даже не обернувшись. Пока Вера подходила к двери, проём всё уменьшался, и теперь это был небольшой лаз. Из последних сил Вера протиснулась в этот лаз и оказалась в какой-то норе. Она ползла вперёд, задыхаясь от тесноты и давящей темноты. Нора становилась всё уже, и Вера чувствовала, что дальше ей не проползти…

11

Несколько раз Веру приподымало над норой, она оказывалась в каком-то маленьком помещении с незнакомым запахом, где на неё обрушивалась страшная боль, отчего её снова бросало внутрь норы. И было одинаково плохо – и в этой тесной норе, и в этой комнатке, наполненной болью. Хорошо было только там, где Свет, откуда её зачем-то увёл Идущий-По-Муосу.
Когда её в очередной раз вынесло из норы, и нестерпимая боль обрушилась на неё с новой силой, она услышала чей-то стон и хрип. В этот раз возврата во тьму не случилось, невидимый палач болевыми крюками удерживал её в этой комнате. Вера возвращалась в реальность, начинала пытаться мыслить. Она уже понимала, что стоны и хрип – это звуки, издаваемые ею самой. А боль идёт из её груди. Сильная боль, может быть, самая сильная в её жизни, но она только в груди, и она её чувствует, а значит, она жива. Она попыталась пошевелиться, отчего безжалостные крюки сильнее рванули ей грудь, вырвав ещё более сильный стон, а ноги и руки едва шевельнулись. И она почувствовала, что накрыта одеялом. В мерцающей полумгле появилось до боли знакомое смуглое улыбающееся лицо:
– Хэллоу! Привет! Пока не двигайся и ничего не говори! Если меня слышишь – просто моргни глазами.
Вера моргнула. Очень знакомый акцент. Хоть мысли в голове ворочались медленно, расплывчатые образы, наконец, еле-еле сфокусировались, и она даже вспомнила имя смуглянки – Джессика.
– Хорошо! Ты меня слышь – а значит, всё быть о’кей. Может быть, ты чего-то не помнишь или энимо не понимаешь – это не есть важно. Ты была ранена, но твои солдаты вынесли тебя. Двое сольджэ – близнецы. Теперь ты есть в госпиталь Центра. Был долгий оперейшен, сложный оперейшен, но ты крепкий вумен. Дохтэ Вась-Вась сэй, что ты «ви-ка-ряб-ка-лась» – очень смешное слово.
Джессика радовалась и волновалась одновременно, отчего говорила быстро, с сильным акцентом и с большой примесью английских слов. Вера почти не понимала, что та говорит, и не хотела понимать, и слушать её тоже не хотела. Она закрыла глаза. Джессика правильно истолковала реакцию Веры и уже почти без акцента сказала:
– Отдыхай. Если болит очень, моргни два раза, и я вколю тебе опий. Но если можешь терпеть, то моргни один раз и терпи.
Вера была бы не против, чтобы Джессика вколола ей наркотик по своей инициативе. Но раз та спросила с явным неодобрением положительного ответа, Вера моргнула один раз.

Вера поправлялась быстро. Через полторы недели она уже могла сидеть на кровати. Она находилась в офицерской палате – маленькой сырой обшарпанной комнатушке с единственной кроватью. Палату регулярно мыла санитарка, но едкий запах лекарств, смешанный с запахом мочи и гниения человеческих тел, навечно въелся в шершавый бетон пола и стен.
За всё время Вера видела в палате только троих людей. Молчаливая санитарка Аля, осужденная за какое-то преступление к работам на Поверхности, наказание которой было в порядке помилования заменено на исправработы в Госпитале. Сколько Але удавалось поспать в сутки, можно было только предполагать, потому что и ночью, и днём с периодичностью чуть ли не раз в полчаса Вера слышала крики медсестёр и врачей: «Аля! Тут убери!», «Аля, в седьмой мужик обоср…ся!», «Аля, ты до сих пор не постирала?!». Возраст Али определить было трудно – она постоянно ходила ссутулившись, шаркая ногами и пошатываясь, скорее всего от недосыпа и нервного истощения. Глаза у неё были красные, а лицо – болезненно жёлтым. Руки постоянно тряслись. Раз Вера слышала, как на коридоре Аля уронила ведро с грязной водой, за что на неё набросилась медсестра или врач. В унисон глухим ударам слышалось: «Ах ты, сука нерасторопная! Ах ты дрянь! На Поверхность, на Поверхность тебя, стерву, надо!».
Реже Али, но гораздо на большее время, к ней заходила Джессика. Джессика была на последнем курсе и теперь большую часть времени проводила в Госпитале. И здесь мулатка была совсем другой – в ней не было той загнанности и тёмной тоски, из-за которой Вера в Университете её почти не замечала. Наоборот, девушка производила впечатление совершенно уверенного в своих силах человека.
Третьим, самым редким посетителем Веры был Вась-Вась. Вообще-то, Вась-Вась был главным врачом хирургического блока, и в незапамятные времена формально звался Василием и имел отчество Васильевич. Но ещё во времена его студенческой молодости однокашники заметно урезали эти звучные имя-отчество до тандемного слогосочетания, которое настолько прилипло к доктору, что даже он сам себя называл не иначе, как Вась-Вась.
Джессика Вась-Вася чуть ли не боготворила. Это было видно и по тому, как она с ним общается и по тому, с каким восхищением рассказывает о нём Вере. Но Вере доктор не нравился, что-то в нём было неприязненное. Он никогда не смотрел ей в глаза и старался побыстрее закончить осмотр или перевязку и уйти. На пятый или шестой день, когда Вера могла уже более-менее говорить, она сказала доктору:
– Это вы меня спасли? Я должна вас поблагодарить.
Вась-Вась почему-то смутился, засуетился и пробормотал про себя:
– Меня – нет. Это её – Джессику.
Веру очень озадачили слова доктора, и ещё через несколько дней она прямо спросила Джессику, что значат его слова.
Джессика, нимало не смутившись, сообщила Вере:
– Понимаешь, подруга. Когда-то давно на врачей учились пять-шесть лет, а потом ещё год практиковались. Конечно, у нас на это времени нет. Курс обучения врача вместе с интернатурой длится всего два с половиной года. И то – это самый длинный курс обучения, длиннее даже, чем у администраторов. Первый год мы просто учимся, на второй – разбираем трупы, на третий – практикуемся по-настоящему, на… э-э-э… на полутрупах. На тех, кого нельзя или почти нельзя спасти. Ты была моим выпускным экзаменом, и делала я почти всё сама – под надзором Вась-Вася, конечно. Если бы ты умерла, мы бы тебя вскрыли и определили, что именно было сделано не так, изучили бы мои ошибки, и это – тоже хорошая практика. Но ты не умерла, вернее, только чуть-чуть умерла! Вась-Вась преувеличивает мою заслугу. Причин здесь, я думаю много. Во-первых, твой организм очень сильный. Во-вторых, тебе повезло с товарищами. Твои солдаты-близнецы, знали, что надо делать, чтобы сохранить жизнь раненому. И ещё у них был порошок, который дала им их мама, которая в их поселении одновременно кто-то вроде доктора-шамана. Они поделились со мной этим порошком – я с химиками его пока изучаю, но уже понятно, что это какая-та смесь сушеных грибов, трав с Поверхности и чего-то ещё, действующая, как антибиотик, обезболивающее и стимулятор, задействующий все резервы организма. Эту смесь они сыпанули тебе в рану – можно говорить, что и она тебя спасла. Но всё же, подруга, при таком ранении ты просто должна была умереть. И ты умерла на операции на минуту или больше. Мы уже отходили от стола, а потом твое сердце забилось. Я думаю, Бог не хотел тебя забирать, надо было, чтобы ты побыла ещё здесь.

Посещения в Госпитале не практиковались вообще: это могло принести в Госпиталь болезни, зазря травмировало пациентов, да и вообще это было, по мнению врачей, ни к чему. Лишь изредка делались исключения с личного разрешения главврача Госпиталя. И Саха с Пахой смогли вырвать это разрешение – в обмен на рецепт того порошка, которым они спасали Веру. Приближение своих солдат Вера услышала ещё до их появления в палате. Идя по коридору, они, как всегда, ругались друг с другом. Потом в дверном проёме появились две белобрысые головы со свёрнутыми в разные стороны носами, растянувшимися до ушей ртами и ликующим возгласом в один голос:
– Цётка Вера!
Вера для виду поморщилась, но на самом деле она была очень рада видеть близнецов. После гибели Зозона, Паука и Фойера они стали для неё самыми близкими людьми в Урочище и почти самыми близкими во всём мире. Она знакома была с ними всего несколько месяцев, а казалось, что знает их с рождения, как младших братьев. Они же к ней относились чуть ли не как ко второй маме. Так и нависли над её кроватью, заняв собою почти всю палату. Стоят, молчат и улыбаются. Вера, превозмогая боль, села на кровать, взяла обоих братьев за руки и потянула их к себе:
– Да садитесь уж.
Они оба бухнулись на кровать по обе стороны от Веры, подперев её своими могучими плечами, повернули на девяносто градусов головы и продолжали её рассматривать всё с тем же глупым умилением. Потом Саха наконец-то сообщил:
– Уходзім мы, цётка Вера. Ідзём гэтых дзігераў дабіваць. Амаль усіх іх перабілі, засталіся толькі тыя, што ў селішчах хаваюцца19.
– Эге! Ты там ведаеш, стратэг вялікі, куды мы ідзём, дзе тыя дзігеры і колькі іх засталося20.
Не обращая внимания на постоянную перебранку братьев и на их неуёмное «цётка Вера», Вера задавала им вопросы, чтобы выяснить подробности о войне с диггерами. Братья знали мало. Вроде было известно, что из трёх указанных Верой диггерских поселений был успешно взят только Ментопитомник. В Ангарке и Дражне диггеры забаррикадировались, и выбить их оттуда пока не получалось. В переходах диггеры уже не встречались – может быть, все погибли, а может быть, куда-то ушли или спрятались. Скорее всего, последнее – ведь делись куда-то те, которые ушли из Ментопитомника. Упомянув про исход из Ментопитомника, Саха и Паха замялись и уставились друг на друга, ожидая, кто будет объясняться с командиром.
– Гэта я, цётка Вера, калі цябе паранілі, сказаў: «Няхай ідуць. Лепш камандзіра ратаваць будзем»21, – признался Паха.
– Да іх і засталося толькі пяцёра, да і тыя параненыя, – поддержал брата Саха. – А каб біліся далей, дык пабілі б яны нас альбо паранілі, і пармерлі б усе, хто ў тым селішчы застаўся паранены. А так мы цябе, цётка Вера, вынеслі і астатнім дапамогу вызвалі.22
– І неяк не так усё пайшло. Ну навошта Камандзір тую дзяўчынку сляпенькую?..23
Саха замялся, а Вера и сама поняла, что он хотел сказать. Инга своим пением расположила к себе всех, кто бы в Ментопитомнике. Командир убил ту, которую никто и не думал считать врагом, которая казалась частью чего-то возвышенного. Совершив это несправедливое убийство, Командир тем самым стал на сторону тьмы. И его люди не хотели быть на этой стороне. И продолжение боя значило, что они остаются на стороне Командира, одобряя тем самым то, что он сотворил. Потом, в других схватках, они будут биться с диггерами отчаянно и бесстрашно. А в тот раз – нет.
Вера неопределённо покачала головой – это могло значить и осуждение погибшего Командира, и неодобрение близнецов, которые не выполнили свой долг из-за никчемных сентиментальных порывов. Но она не сказала ничего.
Братья ушли. Они рвались в бой. Может быть, просто из чувства романтики, а может быть, чтобы реабилитироваться после не очень правильного окончания битвы в Ментопитомнике.
А ещё через несколько минут в палату заглянула Джессика. Вере нравилось, когда она приходила. Нравился её акцент, привычка пересыпать свою речь английскими словами и корректная манера никогда не засиживаться слишком долго. Всё, что ни делала Джессика, казалось всегда правильным, чётким и выверенным. При перевязках она действовала уверенно, а если надо было что-то спросить у Вась-Вася, она спрашивала, как спрашивают у старшего среди равных. Казалось, ни одно слово и ни одно движение Джессика никогда не делает впустую. Даже на посещение Веры она выделяла определённое количество времени и никогда не пересиживала ни минуты.
Но в этот раз в чёрных глазах Джессики светилось что-то выходящее за рамки этой холодной расчётливости. Она строго и одновременно весело заявила, заглядывая через едва открытую дверь с коридора в палату:
– К тебе гости, и у вас десять минут! Десять!.. Тэн! – повторила для надёжности Джессика на английском и к тому же показала все растопыренные пальцы на своих руках. Не понимая, о чём речь, Вера пожала плечами.
Потом кудрявая голова Джессики исчезла, и в палату вошёл Вячеслав. Она хотела встать ему навстречу, что вряд ли бы ей удалось, но он с неожиданной быстротой оказался рядом с ней и сев прямо на влажный от недавнего мытья пол, уткнулся головой в её ноги. На ней не было ничего, кроме не очень длинной, едва прикрывавшей верхнюю часть бёдер, стиранной-перестиранной серой больничной рубахи с завязками спереди, вместо пуговиц. Между завязками он увидел повязку с проступившей сквозь бинты краснотой.
– Тебе больно? – приподняв голову, спросил он.
– Уже нет, – соврала она.
– Я не знаю, что в таких случаях нужно говорить.
– Я тоже.
А что она могла ему рассказать? Про войну, про смерть, про боль? И что он мог рассказать ей? Про Университет и свою книгу? И стоило ли на это тратить десять, вернее, уже девять минут?
– Помни: даже если мы никогда больше не встретимся, мне очень важно знать, что ты жива. Даже если ты будешь далеко, даже если будешь на войне, даже если ты будешь с кем-то другим – мне важно знать, что ты есть! Потрудись давать о себе знать. Хорошо?
– Хорошо, – ответила Вера, чувствуя, как мокреют её глаза.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– А если ты когда-то устанешь от войны, или не сможешь больше воевать, или тебя ничто больше не будет держать там, где ты сейчас, ты передушишь свою гордость и придёшь ко мне? Ведь так?
– Да.
Больше они не проронили ни слова, чтобы случайно не встряхнуть своими словами время, которое так кстати стало течь медленнее. А может, Джессика просто дала им больше обещанных десяти минут. Теперь уже эта больничная палата с затхлым запахом, к которому Вера привыкла, а Вячеслав не замечал, превратилась в место, куда заглянуло такое капризное счастье. Так же, как когда-то давно (всего несколько месяцев назад) оно обитало в лаборантской вневедения в Университете.
Вошла Джессика. Вячеслав испуганно обернулся, но тут же понимающе кивнул, встал с пола и, не оборачиваясь, пошёл на выход.

Паха и Саха попали в Госпиталь в обмен на рецепт порошка. В других случаях постороннему (каким для всех других был преподаватель Университета Вячеслав Максимович) выпросить пропуск сюда было просто невозможно, а провести кого-то нелегально – нереально. Но интерн Джессика, серьёзно рискуя, это как-то сделала. И уж совсем непонятно – зачем она это сделала.
После его прихода всё снова стало не так, как надо. До сих пор Вера боролась с болью, из-за отсутствия подвижной деятельности проделывала диггерские ментальные упражнения, обдумывала и вспоминала то, что произошло в Ментопитомнике. У неё была простая и ясная цель – быстрее стать на ноги и вернуться в строй. Она не хотела воевать, но понимала, что на этой затянувшейся войне она нужна, как никто другой. И она не забывала о гибели своих товарищей и своих солдат Паука и Фойера. Да, они были солдатами, да, они пали в честном бою, но это были её люди, и, убив их, диггеры для неё были не просто врагами Республики, они стали её личными врагами. И так, день за днём, даже лёжа в кровати, она готовила себя к войне. А о Вячеславе уже почти не вспоминала.
А теперь всё в её голове опять пошло кувырком. Она должна была злиться на Джессику, всунувшуюся не в своё дело. Но когда мулатка в следующий раз заглянула к ней, вместо того, чтобы вызвериться, Вера почему-то ограничилась банальным «спасибо». Джессика просто дёрнула уголками губ, изобразив таким образом подобие улыбки, и пошла по своим делам.
И в очередной раз внешне мощное здание миропонимания в голове Веры качнулось, оголив серьёзные дыры и даже провалы в фундаменте. Полярная система «удар-блок, война-перемирие, свои-враги, жизнь-смерть» снова не казалась безупречной. Она должна признать себе, что хочет быть с этим человеком: пусть не женой, пусть не всё время рядом, но она хочет быть с ним! Значит, именно в нём есть то, что ей больше всего нужно. Но он не воин! Он занимается совсем не тем, что считает правильным Вера! И будучи умным и правильным человеком, он не только не тяготится мирной жизнью, но и считает не совсем правильным то, что делает Вера (он об этом не говорил вслух, но Вера это чувствовала). У него совсем другая система понятий, совсем другие ценности.
Она убивала врагов и делала правильно! Но хотела бы она, чтобы Вячеслав хоть раз увидел, как она это делает? Или хотя бы узнал в подробностях это? Конечно, нет. А раз она не хочет, чтобы в этом её видел хороший, вернее, самый лучший человек в Муосе, значит, она не считает, что это хорошо? На секунду Вера представила себя со стороны с окровавленными секачами. От этого воспоминания тоненькая бумажная стенка в её памяти, прятавшая от её сознания что-то важное, прорвалась. Она вспомнила туннель-улицу, по которой ей вела умершая и вместе тем прозревшая Инга; вспомнила Свет, на который хотела взглянуть и не могла; вспомнила счастливых людей и себя, всю в крови и с секачами; вспомнила свою семью, говорившую о ней в их посветлевшей квартирке; вспомнила Идущего-По-Муосу, вернувшего её в вонючий кровавый мир. Что это было? Сон, галлюцинация, видение? Джессика говорила, что у неё на минуту или две останавливалось сердце во время операции, что она почти умерла, или даже не «почти». Так может быть, она была в другом мире, в мире после смерти? Но ей там явно было не место, она там была чужая…
Нет! Вера сильно встряхнула головой, и от резкого движения боль резанула по ране в груди. «Мне бы в моём мире разобраться, а другие миры пусть сами по себе как-нибудь. Тем более что Вячеслав живёт в этом мире!»
– И я буду с ним! Только я должна закончить войну, которая без меня бы не началась! Только закончу эту войну – и вернусь к нему…
– Объязательно вернёшься, – услышала Вера акцент, ставший таким родным. – Объязательно, только надо ещё подлечиться.
Вера нахмурилась. Джессика, входя для перевязки, услышала её последние слова, а значит, она их произнесла вслух. «Вот тебе «на»: уже и разговаривать сама с собой начала», – с горькой иронией подумала Вера без особого смущения. Хотя чего ей стыдиться Джессику? Ишь ты: мало было ей подержать на ладони Верино сердце во время операции, так она ещё и после операции разные опыты над ним ставит.
– Джессика, зачем ты его привела?
– Я посчитала это правильным, – ответила она, как отрезала, дёрнув при этом пропитавшуюся засохшей кровью и сукровицей повязку нарочно резче обычного, дав понять, что не собирается продолжать этот разговор.
 

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com