1. Вера
 2. Диггеры
  3. Урочище
 4. Убры
 5. Озеро
 6. Университет
 7. Война
 8. Следователи
 9. Чистильщики
 10. Цестоды
 11. Психологи
 12. Инспекторат
 13. Крах
 14. Резервация
 15. Вместо эпилога


 

 

III. УРОЧИЩЕ

1

Следователь ждал их в Ментопитомнике. За эти годы он почти не изменился, разве что седины в голове стало больше, да чётче прорезались морщины над его переносицей, а в остальном – это тот же следователь, который пришёл в Мегабанк почти пять лет назад.
Следователь же едва узнавал Веру. От прежней сопливки остались только любопытные зелёные глаза. Её вытянутое лицо с торчащими скулами и синевой под глазами трудно назвать миловидным. Зато нос у неё был удивительно прямой: не было ямочки выше переносицы, и казалось, что начинается нос прямо ото лба. Это делало её лицо каким-то величественным, похожим на лик древней богини. Давно обрезанный пышный хвост сменили нерасчёсанные клочья русых волос, спускавшиеся чуть ниже мочек ушей. Следователь быстро осмотрел тело девушки. Выступающие ключицы и рёбра, худые, но жилистые руки и ноги, маленькие крепкие груди, сбитый в один мускулистый бугор живот. И всё тело покрыто царапинами, синяками, ссадинами. Внешний осмотр девушки следователя удовлетворил, и он снова заглянул в лицо девушки, а в нём было самое главное: Вера смотрела прямо и уверенно, на лице была написана решительность и огромная сила воли. И она была рада встрече.
Следователь подметил, что в дверь Вера вошла третьей, причём это была не случайность. Она явно не последний человек в этой бригаде. И следователь обратил внимание на кое-что ещё: диггеры не отреагировали на его появление, за исключением самой Веры и какого-то бородатого юноши. Но если Вера была ему рада, то юноша выдавал явную неприязнь к гостю.
Следователь не стал любезничать с Верой. Он сразу же, не поздоровавшись, задал вопрос Антончику:
– Как она?
– Она – диггер… Один из лучших.
Следователь удовлетворённо кивнул и, едва повернув голову к Вере, спросил:
– Со мной идёшь?
Вера не спешила отвечать. Она уже умела скрывать свои эмоции, и никто не заметил того головокружительного водоворота в её голове, сотворенного столкновением двух противоположных течений мыслей.
Рядом с ней находилась её бригада, ставшая новой семьей. За спиной – сотни километров переходов и туннелей, которые принадлежали ей. Она научилась любить эту загадочную неопределенность пути диггера, бесконечность переходов, ауру подземелий. Она прониклась восхождением по пути к физическому и духовному совершенству. Её не манили станции и поселения большого Муоса с их суетой, жестокостью и извечными противоречиями.
Но она помнила то, что произошло в Мегабанке. Она понимала, что диггеры редко видят Зло, потому что научились его избегать. Но это не значит, что Зло перестало существовать; оно пронизало весь Муос и пьёт из него жизненную силу, пока не высосет всю. Десятки тысяч людей на станциях, в бункерах и поселениях стенают и мучаются. А диггеры даже не пытаются им помочь. Теперь же перед ней стоял следователь, который когда-то хладнокровно уничтожил тех, кто уничтожил её семью. И рядом с ней стояли те, кто также хладнокровно наблюдал убиение дикими бедной республиканки. Нет, свой выбор она сделала давно, ещё по пути к диггерам. Она ответила:
– Да, я иду с вами.
Следователь кивнул. Антончик не проявил никаких эмоций, зато Жак не выдержал:
– Вера! Ты же диггер! Ты не можешь так вот просто оставить свой путь и уйти непонятно куда. Ты для меня… для нас много значишь. Ты предаёшь нас… Мы же вырастили тебя, передали тебе свои знания… Ты должна остаться…
В порыве Жак схватил Веру за руку, но Вера отстранилась от него:
– Ты теряешь контроль над собой, Жак. Мой путь не с вами. Я ухожу.

2

После выхода с Ментопитомника следователь не проронил ни слова. Когда они подходили к Академии Наук, Вера не выдержала и спросила:
– Куда мы идём? В школу следователей? В Университет?
– Нет, туда – рано.
Это была вся информация, которой поделился следователь о конечной цели их пути.
Они вошли на Академию Наук. Вера раньше никогда не была на станциях метро; до трагедии Мегабанка она не покидала стен родного поселения. Бригады диггеров старались обходить поселения Республики стороной. Быть может, у диггеров это такое же неофициальное табу, как выход на Поверхность. А может, они боялись большого и открытого пространства станций, где все их преимущества бойцов узких переходов были неприменимы. Если надо было о чём-то переговорить или чем-то обменяться с жителями станции, диггеры останавливались у внешнего дозора и решали все проблемы прямо в туннеле. Но даже сами туннели метро не переставали Веру удивлять. Широкие и длинные, почти прямые подземные магистрали обладали необъяснимой притягательной силой. Чуткий слух диггера улавливал в них, помимо обычной палитры звуков, какую-то особенную, не свойственную неметрошным коммуникациям, едва слышную мелодию. Может быть, это были отголоски сквозняков и подземных вибраций. А может, сами туннели пели грустную песнь построившей их цивилизации, для жалких огрызков которой они стали последним убежищем. Туннели Веру манили, казалось, они ведут в иной мир, полный тепла, гармонии и благополучия. Пока Антончик решал свои вопросы с дозорными какой-нибудь станции, Вера до боли в глазах всматривалась за спины дозорных, как будто она могла рассмотреть великолепие огромного поселения, звуки которого доносились до её обострённого слуха. Но вслух о своём желании побывать на станции метро она не делилась ни с одним из диггеров.
И вот, она вошла на Академию Наук. Гигантский параллелепипед стометровой длины и десятиметровой ширины был под потолок застроен жилищами, мастерскими, общественными помещениями. На этой станции, входившей в Восточный сектор Республики, ещё просматривались следы прежних хозяев – ленточников. Большинство убогих жилищ так и не перестроили: не было средств, да и желания особого тоже не было. Республиканцы свою станцию прибирали более регулярно, но её кричащая дикость по-прежнему резала глаз. Лишь закопченные колонны квадратного сечения с мраморной отделкой внизу, да арки под потолком – остатки былого великолепия данного сооружения. И даже они едва просматривались за дырявыми стенками уродливых построек, сделанных из грязного картона, кривых досок, рваных тряпок, гнилой фанеры и ржавой жести. Переселенные сюда республиканцы не демонтировали массивные клетки, использовавшиеся ленточниками для содержания пленников-учёных и тех, кто дожидался публичного осчастливливания. Такой жест для них был бы слишком расточительным. Клетки обвязали каким-то тряпьём и кусками картона и превратили в мастерские. А одну – самую маленькую – так и оставили в качестве местного изолятора для провинившихся. Даже крюки с блоками на потолке – орудия казни ленточников – приспособили под подъёмники для разделки туш. О бедности этой станции говорило лишь то, что всего несколько жилищ были покрашены по современной моде Муоса разноцветными красками.
Вид Академии Наук разочаровал Веру. Не добавили настроения и местные жители. Их было здесь чуть больше двух сотен. Восторг от победы над ленточниками давно прошёл. И люди снова столкнулись с врагами, которых невозможно убить в бою: с голодом, с болезнями, с радиацией и с отчаянием. Одевались местные республиканцы, конечно, лучше ленточников, но намного хуже, чем одевались жители родного Мегабанка. Это было тем более удивительно, если учесть, что именно Восточный сектор Республики специализировался на производстве льна. Парадокс объяснялся системой «равноправия» территорий и «прогрессивными» экономическими отношениями, установившимися в Республике после её создания. Эта система развивалась годами и окончательно закрепилась введением денежной системы. Именно круговорот льняного сырья и льняной продукции был наглядным примером перекоса в экономике и политике Республики.
Десятки полей вдоль бывшего центрального проспекта Минска являлись основным источником сырья для изготовления тканей в Муосе. Для того чтобы выходить на поверхность, восточенцы закупали в центральном секторе или попросту Центре скафандры. Громкое слово «скафандр» совсем не соответствовало тому, что оно обозначало – обыкновенный комбинезон из прорезиненной ткани с герметично припаянными к штанинам резиновыми сапогами. На голову надевалась маска из такой же прорезиненной ткани, с двумя стеклянными окулярами и сменными ватно-марлевыми фильтрами для дыхания. Конечно, были скафандры более совершенные, двухслойные, со свинцовым напылением, со шлемом и с отличными адсорбирующими фильтрами. Ими пользовались сталкеры и исследователи. Но у нищих восточенцев не хватало средств на их покупку. Поэтому они закупали в больших количествах относительно дешёвые поделки, которые давали лишь отсрочку от лейкемии и рака.
В тесных неудобных скафандрах они распахивали поля: двое тянули плуг, а один им управлял. Засевали лён, потом его собирали и сушили на поверхности. Одновременно отражали нападения хищников и мутантов. Потом тюки с сухим льном спускали в подземку, грузили на велодрезины и везли в Центр. Лён-сырец продавался за цену, не сопоставимую с вложенным в его выращивание и уборку трудом.
В мастерских Центра лён, обрабатывая специальными растворами, дезактивировали, потом снова сушили, делали из него пряжу и ткани. Ткань, а то и готовую одежду, продавали. Но на их покупку у производителей льна едва хватало денег. Скрипя зубами от такой несправедливости, восточенцы ничего не могли поделать. Только в Центре находились мастерские по дезактивации льна, только они владели соответствующими технологиями, а значит и полной монополией на производство пряжи и тканей. Центровики категорически отказывались сдавать в аренду дезактивационные мастерские. Делегации восточенцев умоляли заменить цепочку купле-продаж на подряд по дезактивации льна-сырца, но центровики не шли не на какие уступки, захватив полностью весь производственный цикл от момента дезактивации до производства готовой ткани и одежды. Работая в безопасных мастерских, они получали сверхприбыли, в отличии от восточенцев, гробивших своё здоровье и едва сводивших концы с концами. Вопрос ограничения монополии по обработке льна не раз подымался депутатами Восточного сектора на заседаниях Собрания. Но они оказывались в меньшинстве – к голосам депутатов Центра добавлялись голоса парламентариев из других секторов, которые не производили льна: этот спор непосредственно их не касался, и поэтому они поддерживали влиятельный Центральный сектор.
Вера помнила, что у неё дома было, как минимум, три смены одежды, изготовленной из льна и кожи. Вся одежда была окрашена в разные цвета, и украшена вышивкой и нашивками из обрезков кожи, разноцветных тканевых лоскутков. Почти все жители Академии Наук ходили во всём сером изо льна и серо-коричневом из кожи. И лица у них были такими же серыми. Вера внимательно всматривалась и не видела в глазах этих людей даже тени упрямой жизнерадостности мегабанковцев или равновесного покоя диггеров.
Следующие станции – Площадь Якуба Коласа и Площадь Победы – оказались богаче и приветливее на вид. Сказывалась близость к Центру. Жителей здесь было раза в два больше, одеты они были лучше.
Люди в тесных проходах станций почтительно расступались перед следователем. А на Веру смотрели как-то странно. Сначала она думала, что они с любопытством рассматривают её экипировку. Но потом заметила, что глаза многих мужчин застревают на одном месте – на уровне её груди. Причём у некоторых на лице появляется противная слащавая мина. Она даже несколько раз опустила голову, ища несуществующее грязное пятно или насекомое. Но там ничего такого не было: всё чисто, обычная грудь, обычные соски… Грудь! Вера только сейчас обратила внимание на то, что ни одна из республиканок не ходила с обнажённой грудью. Порывшись в детских воспоминаниях, она не вспомнила, чтобы так ходила хотя бы одна женщина Мегабанка. Это же относилось и к тем женщинам, которых она встречала в переходах за время своего диггерства. Неужели ходить раздетым – это какое-то табу республиканцев? Вера, подытожив свои мысли, пожала плечами.
Она не замечала, что мужики почти всех возрастов после прохода Веры останавливаются и, не обращая внимания на раздражённые понукания жён и подруг, пристально смотрят вслед юной амазонке с некрасивым лицом, но таким грациозно-стройным и сильным телом, прикрытым лишь кожаной юбкой, обрезанной чуть ниже ягодиц.

3

За Площадью Победы метрошные туннели преграждала бетонно-водяная заслонка – неудачное ограждение от нашествия ленточников. Недалеко от тупика груз с велодрезин перегружался на небольшие тележки. Вереницы тележек по неметрошным переходам, названным Обходным Путём, огибали заслонку и выходили в туннель с другой стороны. Там грузы с тележек перегружали на другие велодрезины, которые шли в Центр. Обеспечением обхода заслонки постоянно занималось полтора десятка человек – грузчики, бурлаки и охранники в одном лице. Место здесь было опасное – дикие диггеры то и дело взламывали решётки между Обходным Путём и другими коммуникациями и нападали на караваны, уязвимые в тесноте и темноте подземных переходов. Даже следователь не стал рисковать и дождался очередного каравана. Они без происшествий обошли заслонку и вскоре оказались на Октябрьской.
Вера увидела почти воплощение своих сказочных представлений о великолепии станций. После убожества Академии Наук и Площади Победы Октябрьская встретила их аккуратным геометрическим построением жилищ, безвкусной, но яркой и броской раскраской высокого сводчатого потолка и стен строений. Удивительные колонны здесь не прятались за рядами жилищ, а как бы нарочно были оставлены на виду. Задрав голову, Вера смотрела на сказочное великолепие их чистого мрамора, заканчивающегося утолщениями давно неработающих светильников.
По одежде местных республиканцев было заметно, что отмена уровней значимости не сделала их равными. Ссутулившись и потупив взгляд, по проходу между квартирами слонялись нищие в обносках. Куда-то спешили рабочие в однотипных комбинезонах. Уверенно отмеряли шаги военные и служащие в униформах. Презрительно-надменно взирали буржуа в великолепных просторных комбинезонах и платьях. Но, завидев следователя, новые муосовцы поспешно меняли мину на своём лице на почтительно-любезную, подобострастно отвешивали микропоклон и отступали в сторону, уступая дорогу служителю Фемиды и его странной спутнице.
Ещё фантастичней выглядела Площадь Независимости. Поражала сама бесколонная постройка станции со вспарушённым сводом недавно побеленного потолка, торцы которого спрятаны за выступающие карнизы. Здесь постройки на платформе и над путями были выстроены идеально ровно, геометрически правильно окрашены в строгие чёрные, белые и красные тона.
Вера не успела осмотреть станцию, свернув за следователем в узкий проход, жерло которого было выдолблено прямо в стене станции. Пройдя метров двести по каким-то ходам, разминувшись с тремя дозорами, они оказались в бункере. При входе в торцевое помещение бункера Вера мельком прочитала трафаретную синюю надпись на двери: «Командующий Сил Безопасности Республики генерал Дайнеко Павел Павлович». Следователь знаком указал Вере оставаться в приёмной, обменялся несколькими словами с сидевшим здесь офицер-адъютантом и вошёл в дверь. Оторвавшись от вороха бумаг на своём столе, офицер-адъютант удивлённо пялился на её грудь.
Дверь открылась, и следователь знаком показал Вере входить. Пока она заходила, Командующий доброжелательно продолжал разговор со следователем, начатый ещё до появления Веры:
– Неужели тебя наконец-то устроил какой-то кандидат? Давай, показывай это чудо природы…
Генерал запнулся, увидев вошедшую Веру. С открытым ртом, не дыша, он смотрел на Веру с полминуты, а потом выдохнул:
– Это шо?
Он употребил не «кто» и даже не «что», а именно «шо», вложив в это определение максимум презрения. Оправившись от первого шока, Командующий продолжал:
– Третий следователь, это вы пошутили так? Скажите, что «пошутили», – вам даже такие шутки прощаются. Поржём вдвоём вдоволь.
Рот генерала Дайнеко начал было растягиваться в улыбке. Но следователь даже не поменялся в лице, и улыбка Командующего скукожилась.
– Ладно, промазал. Согласен, вы скорее мертвыми шутить будете, чем живыми. А может у вас профессиональная деградация?! Перенапряглись, перенервничали. Неудивительно, лет десять без отдыха. Так это ничего – я начсоту поручу дать тебе пару дней отдыха…
– Генерал, отдых мне не нужен. Я ещё раз докладываю: мною подобран кандидат в спецназ с перспективой выдвижения на должность следователя. Я требую, чтобы её допустили к испытаниям.
– Лучший следователь Республики притащил поступать в Ударный Батальон Республики голую девку. Ты Силы Безопасности на смех выставить хочешь? Да над нами весь Муос ржать будет. Уводи её на хер, гони туда, откуда привёл, и давай забудем эту глупую историю.
Генерал махнул рукой, нервно схватил со стола первую попавшуюся бумажку и уставился в неё, сделав вид, что он читает, показав тем самым, что аудиенция закончена. Следователь спокойным официальным тоном продекламировал:
– В соответствии с Положением о Силах Безопасности Республики, в спецназ может поступить любой гражданин Республики, рекомендованный любым действующим или отставным офицером Сил Безопасности, прошедший вступительное испытание. В Положении нет ограничений по полу и возрасту кандидатов. Генерал, в приёмной я оставлю письменный рапорт о подборе кандидата в Ударный Батальон. Разрешите идти?
Генерал медленно поднял своё бычье лицо с налитыми кровью глазами:
– Ну, знаете, следователь! По-моему, у вас на почве успехов мания величия взыграла. Я вас предупреждаю: никакой поблажки при приёме в УБР этой пигалицы не будет – я сам об этом позабочусь. Если её убьют на испытаниях – эта смерть будет на вашей совести. Даст Бог – оставят калекой, и она до конца дней своих будет вам за это благодарна. Ступайте и заберите ЭТО с собой, но послушайте добрый совет: отправьте её домой.
Следователь по-военному развернулся и вышел. За ним вышло «это».
Когда они шли по коридору прочь от штабного бункера, следователь задал один вопрос:
– Не передумала?
Вера сразу же ответила:
– Нет.
Следователь кивнул. Подумав, Вера спросила:
– Что такое спецназ?
– По ходу узнаешь.
– Я хотела стать следователем.
– Всему своё время, – ответил следователь и ускорил шаг, дав понять, что разговор окончен.

4

После Великого Боя и образования Республики, новые власти задумались о создании единых Сил Безопасности, действующих на постоянной основе. Численность, структура и функции СБ были причиной долгих споров. В конце концов, порешили сформировать Армию из трёхсот военных, отряд специального назначения, названный Ударным Батальоном Республики (командир, десять офицеров и сорок солдат), и Следственный Отдел из девяти следователей и начальника, которого называли начсотом. Кроме того, в структуру Сил Безопасности входили Штаб и Академия Сил Безопасности. Армия осуществляла охрану важных объектов, обеспечивала стационарное дежурство в наиболее опасных дозорах, конвоировала обозы с товарами, осуществляла масштабные военные операции. Ударный Батальон Республики или, проще говоря, спецназ, задействовался на наиболее трудновыполнимые и важные военные операции, во время военных действий осуществлял поддержку армии на самых сложных направлениях, осуществлял боевое сопровождение следователей Республики.
Базой УБРа являлось Урочище – тупиковая ветвь туннеля, до Последней Мировой соединявшая Московскую и Автозаводскую линии метро. Эта ветка имела вспомогательное значение, поэтому построили её абы как. Нормально туннель не закрепили, отток вод надлежащим образом не обеспечили, и ещё до Войны в нём всё держалось «на соплях». Тектоническая волна от одного из ядерных взрывов разрушила систему поддержки туннеля, он рухнул. Остались лишь слепые туннельные обрубки, ведущие к пятидесятиметровому завалу. Именно поэтому последний Президент Республики Беларусь вынужден был строить Большой Проход, переоборудовав пешеходный переход между Октябрьской и Купаловской в снабжённый рельсами туннель. Зато теперь образовавшийся тупик стал отличным местом для дислокации базы спецназовцев или, как их теперь называли, убров. Достаточно широкий и длинный для тренировок, расположенный близко к станции Октябрьская – одному из поселений метрополии Республики, стоящей, к тому же, на перекрёстке двух линий. И в стороне от постороннего взгляда – чужие сюда не забредали, их отгонял постоянный заслон из сменяющихся убров на входе в тупик. Телефонная линия обеспечивала постоянную связь Урочища со Штабом и руководством Республики.
По мере поступления заданий убры группами уходили из Урочища. Работы у них было много, и редко какому солдату или офицеру Ударного Батальона удавалось побыть в Урочище больше недели. У самого тупика весь цилиндр туннеля был переоборудован под жильё и служебные помещения. Здесь располагались казарма для одиноких убров, общежитие с маленькими комнатушками для семейных, оружейная комната и кабинет командира спецназа. Вся постройка называлась корпусом. Прямо в туннеле находились кухня и столовая, учебный класс, тренажёры, мишени для стрельбы, полоса препятствий.
Между заданиями с самого утра до самого вечера офицеры и солдаты УБРа обязаны были тренироваться: рукопашному бою без оружия, мечному бою, метанию ножей, стрельбе из арбалетов, тренировать силу и выносливость, изучать настоящих и перспективных врагов из числа людей и нелюдей, получать сталкерские навыки. Бешеного ритма службы многие новички не выдерживали. Таких переводили в армию, где служба была полегче. Но недостатка в кандидатах Урочище никогда не испытывало. Многих манила перспектива стать на полное государственное довольствие и при этом получать денежную зарплату. Тяжкий труд убров был не заметен штатским. Они видели только сильных подтянутых мужчин в красивой форме, на которых тайком или в открытую, глотая слюну, пялились республиканки всех возрастов: от безгрудых девчонок до многодетных вдов.
На форму и экипировку спецназа Республика не жалела средств: спецназовец только своим видом должен был внушать уважение и веру в силу Республики. Широкие, удобно покроенные, тёмно-серые камуфляжи убров не только делали шире и без того крепко сложенных мужчин. Расцветка одежды спецназовцев максимально скрывала их в темноте – на фоне серых туннельных стен и подземных ходов. На ногах – прочные и вместе с тем мягкие кожаные сапоги с завязками, в которые заправлялись брюки. На голове – камуфлированная бадана или каска, обтянутая таким же материалом. За спиной – ножны с мечом, арбалет и колчан с десятком стрел. На кожаном поясе – наручники и несколько метательных ножей. Лицо обычно разрисовано маскировочно-боевым орнаментом из сажи. Фермеры, рабочие и служащие кусали губы, глядя на этих молодцев и сравнивая свою унылую и беспросветную жизнь с яркой и интересной жизнью воина.
Ударный Батальон постоянно нуждался в пополнении. Ежегодно он нёс потери: убитыми, покалеченными, теми, кто не выдержал нагрузки и перевелся в армию. Раз в полгода проводились испытания на приём новых кандидатов. И со всех концов Республики к Убежищу сходилось до сотни новых соискателей. Многие пытались пройти испытание уже в который раз.

5

Вера стояла в толпе в начале туннеля. Дабы не смущать присутствующих, Вера одела купленные ей следователем холщовую майку и шорты, завязала на голове платок в виде баданы. Теперь, если не всматриваться, она была похожа на стоявших рядом с ней пацанов, которые, волнуясь, переминались с ноги на ногу в ожидании старта. Деловитый спецназовец дал отмашку, и толпа бросилась бежать.
Вера не знала о нравах на испытаниях и поэтому сразу оказалась в числе последних – её неожиданно несколько раз ударили локтями в грудь, а кто-то грубо дёрнул её за плечо так сильно, что она чуть не упала. Но годы беспрерывного хождения и перебежек не прошли даром – она быстро набирала темп, ловко увёртываясь от захватов, ударов и подсечек тех, кого обгоняла. Перед стартом им сообщили, что на следующий этап испытаний попадут только первые десять бегунов. Вера была ещё в середине. Она взбегала на брёвна, перебегала ямы, наполненные водой, перепрыгивала барьеры, запрыгивала в смонтированные на высоте окна, карабкалась по лестницам. Войдя в азарт борьбы, она нанесла толчковый удар ногой в спину парня, замешкавшегося перед спрыгиванием с бревна. Парнишка кувыркнулся вниз, Вера его перепрыгнула: у неё не было ни времени, ни желания оглядываться и выяснять, что с ним стало. Она приближалась к большому костру. Или убры, подготавливая полосу, переборщили с огнём, или так было задумано, впереди стояла сплошная стена пламени. Несколько экзаменуемых остановились и нерешительно смотрели на огонь. За огненной занавесью кто-то истерично кричал. Вера разогналась и, закрыв глаза, прыгнула сквозь пламя. Затрещали выбившиеся из-под платка волосы, жаром полоснуло по голым ногам и плечам. Открыв глаза, в дыму она увидела двух качающихся по полу горящих людей. Один истошно кричал. Пытавшуюся пробиться наверх мысль помочь им, она сразу же вогнала назад и побежала дальше.
Вера приближалась к финишу, но дорогу ей загородила лидирующая группа, претенденты в которой были заодно – они так и бежали колонной по двое, загораживая проход желающим их обогнать. Вера, сконцентрировавшись, пошла на обгон колонны. Диггеры умели с разгона взбегать даже на отвесную стену на высоту до полутора метров. Поэтому Вере не составило труда, быстро перебирая ногами по полукруглой стене, на полсекунды подняться над бегущими, но обогнать колонну ей не удалось, она спрыгнула аккурат в середину этой группы. На неё посыпались удары кулаками и локтями, но было уже поздно - они пересекали финишную черту. Спецназовцы перегородили шлагбаумом туннель, выталкивая обратно «лишних». Вера попала в десятку.
Передохнуть им не дали – они сразу должны были драться с четырьмя убрами, стоявшими поочередно в пяти шагах друг от друга, все без оружия, босиком и в боксёрских перчатках. Это были взрослые бойцы, и с каждым из них надо было вступить в бой и продержаться в течение минуты. Очередность для прохождения второго испытания была обратной финишированию на первом. Щуплый подросток, прибежавший в десятке последним, должен был первым вступать в бой. Он уже выдохся и, шатаясь, подошёл к первому убру – коренастому прапорщику. Попытался ударить кулаком в улыбающееся лицо здоровяка, и тут же получил оплеуху перчаткой, от которой отлетел в сторону. Прислонившись к стене туннеля, сел на пол, не в силах больше продолжать борьбу.
Второй кандидат был более тренирован, в бой с убром вступил неумело, но уверенно. Главным было выстоять минуту, и он её выстоял. Капитан спецназа, наблюдавший за песочными часами, которые ежеминутно переворачивал, скомандовал:
– Смена!
Второй кандидат пошёл к следующему экзаменатору, а третий подошёл к прапорщику. Он, закрывшись руками и уйдя в глухую защиту, надеялся просто простоять минуту. Спецназовца разозлило хитро-пассивное поведение кандидата, и он провёл несколько увесистых ударов, оглушив хитреца, после чего толкнул его ногой в зад, отправив на пол отдыхать.
Офицер снова прокричал:
– Смена!
Внимательно посмотрев на Веру, офицер удивлённо сообщил солдатам:
– Мужики! Та самая! Дошла же!
– Будь н, командир! – ответил прапорщик, похлопывая перчаткой о перчатку.
Интерес ко второму кандидату, который вяло отмахивался руками и уже еле держался на ногах, у убров сразу пропал. Отвесив ему напоследок тумаков, протолкнули дальше. Это означало, что он прошёл испытание. Всё внимание теперь сконцентрировалось на Вере. Даже шестеро оставшихся кандидатов замерли, поняв, что они соревновались с девушкой.
Вера догадывалась, что означали слова офицера. Командующий дал убрам какие-то указания насчёт её тестирования и явно не в её пользу.
Прапорщик, стоявший первым, был самым крепким из них. Он самоуверенно улыбался, рассматривая необычного кандидата. Он даже не подымал руки в стойку, так и похлопывая перчаткой о перчатку. Вера медленно подходила, а потом резко побежала. Убр не понял Верин манёвр, подумал, что она хочет пробежать мимо, и шутливо расставил руки. Но в последний момент Вера подпрыгнула и воткнула ребро выпрямленной ноги в лицо прапорщика, который так и не успел убрать улыбку с лица. Во всём Муосе владеть ногами учили только в спецназе. Никто не ожидал, что пришедшая из ниоткуда девушка сможет сотворить такое. Спецназовец упал на спину. От неожиданности он даже не успел сгруппироваться и сильно ударился затылком о пол. Вера поняла, что она не должна дать ему подняться – второго шанса он ей не даст. Она крутилась вокруг извивающегося на полу убра, ловко отпрыгивая от его ударов, подбивая ноги и руки, на которые он пытался опереться, чтобы встать, успевая при этом наносить ему удары в болевые точки. Кроме паха – она помнила о запрете Антончика.
Краем глаза она видела, что второй спецназовец дёрнулся к ней, но офицер рявкнул: «Стоять!» – и тот вынужден был оставаться на месте. Ещё несколько секунд, и офицер прокричал:
– Смена!
Вера подходила ко второму убру. Тот стоял в боевой стойке, видя перед собой реального соперника. Вера попыталась провести подсечку, но спецназовец убрал ногу, сразу же сделал два коротких шага вперёд и провёл серию ударов руками. От ударов в голову она увернулась, но один, в живот, отбросил её назад. Она отключила боль и сконцентрировалась на цели не пропустить ударов в голову – даже маленькое сотрясение мозга может парализовать все способности диггера. Они сошлись снова. Спецназовец был сильнее, тяжелее Веры. Он на равных с Верой дрался ногами, но намного лучше – руками. Он был осторожен и не спешил. Но в каждой связке хотя бы один удар достигал тела соперницы. Болезненный удар в грудь сбил дыхание. Она отмежевалась от боли, но тело повеления воли слушалось всё хуже.
– Смена!
Третий спецназовец не стал дожидаться, пока Вера подойдёт к нему. Он подбежал сам и ураганом навалился на неё. Сильный удар в голову отбросил Веру на пол. Боковым зрением она увидела убра, делающего контрольный замах ногой. Увернулась, поднялась на ноги. Голова кружилась. Перед глазами всё плыло. Она с трудом уворачивалась от ударов. Она всё реже отвечала, и почти каждый раз её руки и ноги натыкались на жёсткие блоки.
– Смена! – как с того света прорвалось в мозг Веры.
Вера, собрав остатки воли и сил, поковыляла к четвёртому. Обмен ударами. Мощная подача ногой в лицо снова свалила Веру с ног. Из носа потекла кровь. Сознание помутнело. Барьер сломался – парализующая боль прорвалась через волевой заслон и заполнила всё тело. Здесь уже не было места диггерским способностям. Оставалась только воля. Вера поднялась на ноги. Сквозь кровавую пелену она видела силуэт приближающегося воина. Превозмогая себя, она подняла руки к голове и прижала их запястьями к лицу.
– Она – наша! – услышала она непонятную реплику офицера. По рукам пришлось несколько ударов – болезненных, но не очень сильных. Потом прозвучала команда:
– Смена!
Вера покульгала дальше и упала рядом с парнем, который прошёл испытание раньше её.

Уже потом Вера узнала, что за всё время существования Урочища ни одному кандидату не удавалось победить экзаменующего убра. У уставшего после кросса с препятствиями не было шансов пройти четыре минутные схватки с хорошо обученными и не уставшими экзаменаторами. У Веры тоже не было шансов, даже несмотря на неожиданную победу в самом начале. Но офицер, руководивший испытанием, сам определял способности соискателей и, главным образом, его волю к победе. Офицеру была дана установка обойтись с девушкой максимально жёстко, дабы отбить на будущем у слабого пола всякое желание сунуться в мужское дело. Но случившийся нонсенс с одним из самых опытных бойцов Ударного Батальона удивил офицера. Он надеялся, что это – просто случайность, однако девушка выстояла второй и третий бой. Четвёртый она бы не прошла. Но она и так сделала больше, чем любой из когда-либо входивших в Урочище новобранцев. Офицер видел, что девушка уже «плывёт». Ему тяжело было разрешить дилемму выбора между указанием сверху и своей совестью. А четвёртый спецназовец уже готовился нанести серию сокрушительных ударов полуживой, но всё ещё стоящей на ногах девчонке. И всё-таки он дал условную команду: «Она - наша». Это означало, что выбор сделан. После этого бой ещё продолжался до истечения определённого времени. Но удары фактически уже принятому в спецназ новобранцу наносились вполсилы.
Веру тошнило – всё-таки сотрясение и тупую травму живота она «заработала». Не говоря уже о сломанном носе и десятках сильных ушибов по всему телу. Не стесняясь, она отползла в угол и пыталась сконцентрироваться, чтобы разогнать боль, разрывающую всё тело. Рядом ползало ещё трое счастливчиков – им досталось меньше, но умением бороться с болью они не обладали. Подняв голову, Вера увидела прапорщика, которого уложила в начале схватки. Он смотрел на неё волком, но ей было всё равно. Она сидела как раз у входа в кабинет Командира УБРа и слышала, как тот отчитывает офицера, руководившего отбором:
– Я, капитан, что-то тебя не понял! Почему она прошла?
– Потому что она прошла.
– Ты издеваешься? Я тебя спрашиваю, почему ты не выполнил приказ?
– Я выполнил, подполковник. Смею поправить, это был не приказ, а рекомендация. Вы сказали дословно следующее: «Командующий просил, чтобы с девкой, если пройдёт первую часть, не церемонились». И всё же это указание выполнено. С ней никто не церемонился.
– Не цепляйся к словам, капитан. Ты знаешь, что значат такие рекомендации – её должны были утащить отсюда под руки. Думаешь, я не слышал твоего «Она – наша»? Или будешь доказывать, что четвёртый не мог её уложить?
– Мог.
– Что – пожалел девочку? А чего ты не пожалел двоих с ожогами, троих с тяжёлыми травмами? У одного, кстати, перелом позвоночника – вниз головой с бревна спрыгнул. Может парализованным на всю жизнь остаться. Их ты не жалеешь! Ты даже не поинтересовался здоровьем ни одного из них! А целка в тебе сердце растопила?
– Никак нет. Я приостановил бой, потому что она и так сделала больше, чем кто-либо до неё. Не забывайте, что она первая, кто уложил…
– Не смей! – уже кричал подполковник. – Не смей мне напоминать про этот позор! Ты понимаешь, что ты и твой самовлюблённый недоделок сотворили? Вы опозорили спецназ! Сейчас шестеро, не прошедших отбор, пойдут и на всю Республику разнесут, что какая-то засранка замочила убра! У неё после этого должна была остаться только одна возможность ходить – на костылях! А ты дал своим людям откат, сделав её победителем. И что мне скажешь после этого делать? Как объясняться с Командующим?
– Мы вынуждены её принять в свой отряд.
– Вынуждены, – передразнил подполковник. – Ну что ж, принимай в свою пятёрку.
– Моя группа укомплектована.
– Разукомплектуем. Сиплого от тебя перевожу в неукомплектованную пятёрку Столбняка. А её – к тебе. Чего вылупился? Принимай к себе слабое звено и начинай формировать бабский батальон! Свободен!
Капитан вышел из кабинета. Остановился и увидел корчившуюся у стены Веру.
– Слышала?
– Да.
– Через час будет врач. Даю сутки на зализывание ран. Потом начинаем тренировки. Поняла?
– Так точно.
Капитан хотел сказать ещё что-то злое, но потом махнул рукой и пошёл к своей группе.
Вера поднялась, держась руками за стену. Потом, прижимая одну ладонь к саднившему животу, покульгала в сторону начала тупика. Там, где был старт, она оставила свою юбку с секачами. Ей непременно надо их забрать.

6

Забрав юбку с секачами, Вера вернулась к казарме. От удара в нос под глазами наливались красные гули. Она еле удержалась от соблазна упасть на пол прямо в туннеле – ей срочно нужно было сконцентрироваться на отдыхе и отключиться. Но отдых пришлось отложить. Капитан – её начальник – раздражённо спросил:
– Где ты ползаешь?
Всё население Урочища, кроме групп, отсутствующих на заданиях, вышло из казарм и участвовало в ритуале посвящения новобранцев. Растягивать формальности здесь было не принято – завтра новеньким предстояло начинать тренировки, а может быть, и вступить в бой. Поэтому их, полуживых после экзамена, сразу же приводили к присяге. Капитан потащил Веру к поставленному посреди туннеля столу, застеленному каким-то древним выцветшим сукном когда-то красного цвета. Он вложил в руку Веры меч, в левую ладонь всунул измятый лист бумаги с текстом:
– Читать умеешь?
Вера кивнула. Капитан ткнул пальцем в лист:
– Громко и внятно!
Вера не совсем понимала, что от неё хотят. Ей на минуту показалось, что над ней просто хотят поиздеваться. Архаичный ритуал казался ей каким-то глупым фарсом. Она быстро осмотрелась – нет, всё предельно серьёзно. Офицеры, солдаты, женщины, дети, недавно принявшие присягу новобранцы – все стоят и смотрят на неё. Внимательно, кто-то с удивлением, кто-то с неприязнью, но никто – с насмешкой. Вера опустила глаза к тексту присяги. Медленно она начала читать рубленые слова текста, который здесь считали священным:
– Я, вступая в ряды Ударного Батальона Республики, даю клятву Республике, даю клятву воинам живым и воинам павшим, даю клятву народам Муоса отдать себя всего без остатка борьбе с врагами Республики. Отдаю свою жизнь Республике, свою волю – командирам, свою судьбу – служению Закону. Клянусь достойно умереть в бою или предать себя смерти, если таков будет приказ. Клянусь по приказу беспрекословно уничтожить любое существо в Муосе и вне его, кем бы оно ни было. И если я нарушу данную клятву, пусть меня немедленно покарает рука товарища.
Командир УБРа, стоявший по другую сторону стола, потребовал:
– Подыми меч.
Вера не совсем поняла приказ. Капитан схватил её за правую руку и поднял её так, что рукоятка меча оказалась на уровне груди девушки, а остриё было обращено вверх. Меч был остро заточен, но на клинке виднелось множество зазубрин. У эфеса на лезвии были выгравированы в разное время слова: «Бобёр», «Кол».
– В боях с этим мечом в руках геройски погибли два убра. Бобёр и Кол были добрыми воинами. Они убили этим мечом многих врагов. Теперь он твой, и это – большая честь для тебя. Не опозорь это оружие.
Несмотря на пафосный тон, командир сказал это с тенью пренебрежения к Вере. Как будто хотел показать, что уже скоро у меча будет четвёртый владелец. Вера спокойно ответила:
– Не опозорю.
Ответ Веры был нарушением ритуала, но командир промолчал. Он развернулся и пошёл к блоку. Так просто была закончена церемония. Все стали расходиться. Из-под носа Веры унесли стол с сукном. Она же так и стояла с заплывшими глазами, с мечом в руках, не зная, что делать дальше.
– Пошли, что ли, – грустно сказал ей подошедший сзади капитан, командир пятёрки убров, в число которых теперь была принята Вера.

7

До этого у Веры не было времени рассмотреть своего командира. Крепкий коренастый мужик. Лет под сорок. Как у большинства из убров – стрижка с обрезанной на нет чёлкой. Это делало его похожим на древнеримского воина. Широкое лицо с грубыми чертами. Но вот глаза – в них тоска, необычная для смелых и самоуверенных убров. Теперь она его узнала. Это тот офицер, который вместе со следователем и своими солдатами уничтожил логово чистильщиков, напавших на МегаБанк.
После подавления властями Центра восстания на Институте Культуры отец Сергея Зозона со своей семьёй был переселён на опустевшую после репрессий станцию. Он был хорошим сапожником и на новом месте вскоре дорос до УЗ-5, возглавив обувную мастерскую. Дела шли хорошо, их семья жила в достатке, в ближайшее время отец должен был стать инспектором обувных и одёжных мастерских с присвоением ему четвёртого уровня значимости. Нашествие ленточников на их далёком от восточных рубежей Институте Культуры казалось бы угрозой чересчур преувеличенной, если бы не потоки беженцев из Америки. Эти люди бросали свои дома, присягали на верность Центру, соглашались становиться УЗ-7 и даже УЗ-9, только бы их защитили от монстров в человеческом обличии.
Потом к ним на станцию пришёл монах. Люди выходили из жилищ и мастерских просто поглазеть и послушать какого-то чудака. Но простые и глубокие слова Посланного переворачивали их сознание вверх тормашками. Жители станции – рабочие, фермеры, администраторы, военные всех уровней значимости – припали на колено, приветствуя Присланного. Администратор станции, решив, что это – новый бунт, бросился на меч. Даже Сергей, будучи ещё пацанёнком, понимал простую и доступную речь Присланного. В общем порыве он присел на колено и радостно кричал: «Я приветствую тебя, Присланный!».
Всё мужское население станции собиралось на Последний Бой. Он с матерью провожал отца и четверых братьев. Если бы он был года на два старше – пошёл бы с ними. И уже через пару дней стали возвращаться немногие победители – измождённые, изувеченные. Сергей встречал их в дозоре – с уходом взрослых мужчин дозоры перекрывали женщины и подростки вроде него. Немногие вернувшиеся из ада не только не могли рассказать, что стало с его братьями и отцом. Они толком не могли объяснить, как проходила битва. Они не хотели об этом говорить, не хотели этого вспоминать.
Сергей остался с матерью. С малолетства отец учил его делать обувь. Он бы ничем другим и не хотел заниматься в этой жизни. Но власти молодой Республики задействовали всех мужчин на более опасных работах. Молодой Сергей попал в Армию. После Великого Боя нужно было бороться с остатками ленточников, разбуявшимися дикими диггерами, бандитами, мутантами.
После тихой жизни на Институте Культуры Сергей увидел другой Муос: полный опасности, смерти и отчаяния. Он был хорошим солдатом. Но от пребывания в состоянии постоянной войны, когда гибли его товарищи, а врагов становилось всё больше, его душу заволакивал мрак неотвратимой безысходности. В это время умерла его мать, и Сергей остался совершенно один. Ему хотелось заглушить тоску, оказавшись на острие битвы с врагами Республики. С первой попытки он поступил в спецназ. Ещё больше битв, крови, смертей. Вскоре он стал офицером, а потом – командиром убров. Солдаты его уважали, Штаб его ценил.

Три года назад Сергей Зозон возглавлял операцию по присоединению группы поселений Кальваристы вблизи станции Молодёжная. Свободные поселения, не пожелавшие войти в состав Республики, такие как Кальваристы, называли варварскими. Варвары – бывшие союзники по Великому Бою, также называвшие себя землянами, теперь чаще становились врагами и нарушали границы Республики. Голод заставлял их нападать на тех, с кем они когда-то победили ленточников.
Три дня назад Кальваристы напали на Молодёжную, перебили дозор, угнали свиней и забрали продукты. Варвары называли себя Кальваристами, потому что их поселения находились в подземельях промышленного квартала по улице Кальварийской. Мужчины, женщины и дети брились на лысо и делали на голове татуировки в виде змей и пауков. Хотя и выглядели они зловеще, по отношению к Республике до сих пор вели себя дружелюбно. Но вот десять бритых воинов с татуировками под видом торговцев проникли в ночное время на станцию и совершили страшное преступление. Закон Республики требовал немедленного усмирения агрессоров и присоединения поселения.
Армия окружила Кальваристов, взяв их в осаду. Наудачу вне родных поселений оказалась торговая группа Кальваристов, которую взяли в плен. Не выдержав пыток, одна варварка согласилась помогать убрам. По Поверхности она провела Зозона с тремя пятёрками убров к наружному входу в одно из поселений Кальваристов, указала потайной вход и впустила туда спецназ.
Спустившись по крутой лестнице, они столкнулись с Кальваристами. Это были женщины и дети, человек пятнадцать. Мужчин у Кальваристов, как и в Республике, было мало. Поэтому почти все мужики и даже наиболее воинственные женщины были задействованы на баррикадах. Нападения с Поверхности никто не ожидал, и охранять хорошо замаскированные выходы, как бы на всякий случай, направили самых слабых. «Защитники» были перепуганы появлением группы незнакомцев в скафандрах. Они неумело держали в дрожащих от страха руках арбалеты и копья. Один арбалетный залп – и половина бритоголовых падёт, остальные станут жертвами спецназовских мечей. Но Зозон поднял руку, не дав своим людям сделать их работу.
В свете прикреплённого к стене факела обороняющиеся выглядели жалко. Они вжимались в стену. У молодой женщины, кажется беременной, тряслись губы. Какой-то пацан обмочился. Они были на грани истерики. Зозон, насколько мог спокойно, произнёс:
– Бросьте оружие. Мы не причиним вам зла…
Он не успел договорить. Угольные фильтры исказили его голос. Кальваристы не расслышали слов, которые показались им рыком чудовища. Их нервы не выдержали – они стали стрелять и вопить, некоторые побежали. Через минуту всё было кончено. Пятнадцать бритоголовых трупов лежало на полу помещения. От единственного рассеянного залпа Кальваристов погиб спецназовец и ранены ещё двое, включая самого Зозона – стрела насквозь пробила ему плечо.
Всё же они закончили захват Кальваристов. Появившись с тыла, они быстро сломили сопротивление варваров, уничтожили тех, кто был с оружием. На складах были найдены захваченные на Молодёжной продукты, в загонах – угнанные свиньи. Варвары пытались врать, ссылаясь на то, что кто-то из убитых мужчин нашёл всё это в переходах неподалёку от их поселений. Но после нескольких зуботычин они перестали нести эту чушь.
Кальваристов рассортировали: наиболее опасных распределили по верхним помещениям Республики, прочих – разослали по разным станциям и поселениям, детей – в приют. Народ Кальваристы перестал существовать без надежды на возрождение. Их поселения были переименованы и заселены переселенцами со всей Республики.

Вместо повышения в звании после успешной операции майора Зозона ждал допрос следователя – кто-то донёс на него. Следователь уже допросил всех убров, участвовавших в операции, и пленную кальваристку. Бывший убр и боевой товарищ Зозона, ставший несколько лет назад следователем, теперь вёл допрос. Он сидел на лавке в кабинете Зозона, смотрел ему прямо в глаза, но вёл себя совершенно отчуждённо, как будто видел своего сослуживца в первый раз:
– Почему, столкнувшись с заслоном Кальваристов, вы запретили своим подчинённым его уничтожить?
– Потому что там были женщины и дети.
– Они были вооружены?
– Да.
– Оружие было взведено и обращено на вас?
– Да.
– Они представляли угрозу для вас и вашего отряда?
– Я думал, что смогу их убедить сдаться без боя…
– Отвечайте прямо на вопрос!
– Да, конечно, раз у них было оружие, они были опасны, но варвары были испуганы, и я думал…
– Меня не интересует, что вы думали. Отвечайте только на мои вопросы. Они подпадали под определение «вооружённый противник», предусмотренное Положением об Ударном Батальоне Республики?
– Да.
– Вы выполняли задание, подпадающее под определение «специальная операция»?
– Да.
– Что, в соответствии с Положением, необходимо делать с вооруженным противником во время специальной операции?
– Незамедлительно уничтожить.
– Своим жестовым приказом вы не дали убрам выполнить требование Положения о незамедлительном уничтожении врага?
– Да.
– Если бы вы этого не сделали, убры открыли бы огонь первыми?
– Да.
– … и уничтожили бы большую часть оборонявшихся, сломив сопротивление оставшихся.
– Наверное…
– Что значит «наверное»? Вы сомневаетесь в боевых способностях своего отряда? Или отказываетесь от своих слов? Если я правильно вас понял, Кальваристы были настолько перепуганы, что один арбалетный залп полностью сломил бы сопротивление тех, кто остался бы в живых.
– Да! Если бы мы дали первый залп, Кальваристы бы не сделали не одного выстрела.
– То есть ваши действия привели к гибели одного убра и ранению двоих, в том числе вас, поставили под угрозу выполнение операции?
– Да! – почти кричал Зозон.
– Что вы скажете в своё оправдание?
– Я не хотел убивать женщин и детей.
– Вы не захотели убивать вооружённого противника. В Положении есть оговорка или исключение, касающееся пола и возраста вооруженного противника?
– Нет!
Следователь поднялся и, выходя из кабинета, потребовал:
– Соберите своих людей!
Зозон не боялся смерти. Но лучше бы ему дали возможность погибнуть в бою, чем прилюдно, в присутствии своих подчинённых выслушивать приговор. Может быть лучше, чтобы он был смертным. Он выберет смерть от меча – умелый взмах следователя, и для него всё закончится. И без того напряжённая тишина в Урочище после слов следователя «Именем Республики!» стала гробовой. Следователь, постоянно рубя ссылками на параграфы, сообщил о ходе проведённого расследования. Бесстрастно перечислил все нарушенные пункты Положения, Присяги и Закона Республики. Формулировки были жёсткими и чёткими, приговор был составлен и аргументирован безупречно, зачитан таким тоном, что не только у присутствующих, но и у самого приговорённого не оставалось сомнения в справедливости любого наказания оступившемуся офицеру. Но концовка была несколько неожиданной:
– … в соответствии с пунктом три параграфа триста семнадцать, за содеянное командир Ударного Батальона Республики майор сил безопасности Зозон Сергей подлежит наказанию в виде смертной казни. В соответствии с пунктами два, семь, девять параграфа девятнадцать, мною учтены, как смягчающие ответственность обстоятельства, заслуги приговорённого перед Республикой, совершение им преступления по мотивам ложного гуманизма при отсутствии корысти и иной личной заинтересованности, а также принятие им исчерпывающих мер к устранению последствий содеянного и успешное выполнение задания, во время которого было совершено преступление. В соответствии с параграфом шестнадцать, мною принято решение о признании данного случая исключительным и замене смертной казни на более мягкое наказание – лишение должности и специального звания. С момента окончания зачтения приговора, бывший командир Ударного Батальона Республики майор сил безопасности Зозон Сергей разжалован в солдаты со званием рядовой. Именем Республики!
Следователь выхватил оба меча, сделал ими ловкие взмахи, и майорские погоны Зозона упали на пол. Следователь развернулся и пошёл на выход из Урочища. Присутствующие расходились. Никто не подошёл к презренному осуждённому и не поддержал своего бывшего командира. Он так и стоял, опустив голову, глядя на обрезанные тряпочки погон. Первым порывом было броситься на меч. Но самоубийство – это слабость, недостойная убра. Смерть он сможет найти в бою.
Его определили в пятёрку на место убра, который погиб по его вине. Зозон искал смерть, напрашиваясь на выполнение самых рискованных заданий. Но у смерти были другие планы. Офицеров не хватало, и уже через год Зозону было присвоено звание лейтенант, он снова возглавил пятёрку. Ещё через полтора года, после серии удачных операций, он стал капитаном.
У Зозона было две жены и четверо детей. И ни одну из жён он себе не выбирал, кровным отцом для детей не был. Они ему остались от погибшего товарища. Таков обычай в спецназе, да и в армии тоже. Если спецназовец не возвращается с задания, его жена или жёны с детьми должны уйти из Урочища. Пенсии в Муосе для жён погибших не платили. Вдовы могли остаться в Урочище, только снова став жёнами кого-то из убров. Поэтому женатые воины договаривались со своими сослуживцами взять заботу о семье в случае смерти в бою. После того, как его друга перекусил змей, Зозон должен был выполнить данное обещание и переселиться в квартиру погибшего. Ни с одной из жён Зозон не сблизился, с детьми отношения поддерживал формальные и своими семейными обязанностями тяготился.
Чтобы враз разрешить все свои проблемы, он просился определить его в Чёрную Пятёрку. Так называли особую группу, набиравшуюся из наиболее опытных убров. После того, как убр уходил в Чёрную Пятёрку, его больше никто не видел. Жили они в отдельном бункере где-то в Центре. Их семьи оставались на пожизненном содержании в Урочище, причём даже в случае смерти кормильца. Чёрная Пятёрка выполняла наиболее сложные и опасные задания, содержание которых составляло государственную тайну. Поговаривали, что они, передвигаясь под землёй и по Поверхности, разыскивают отдалённые военные бункера, расположенные где-то в окрестностях Минска, и пытаются пройти в таинственные и полные опасностей Шабаны. Этого никто точно не знал, но попасть в Чёрную Пятёрку хотели многие. Зозону отказывали, не объясняя причин. Для себя он решил, что это из-за его судимости.

8

Веру осматривал пожилой врач. Он пришёл намного позже, чем обещал Зозон – слишком много пострадавших было по результатам экзамена. Врач был удивлён, увидев среди новобранцев спецназа девушку. Констатировав перелом носа, сотрясение головного мозга и ушибы, доктор рекомендовал недельку отлежаться. Вера грустно ответила:
– Мне завтра в строй.
Доктор с жалостью посмотрел на Веру:
– Ну и чего ты, дочка, сюда полезла?
– Мне надо.
– Надо ей, – передразнил доктор. – Смерти себе ищете. Это чудо, что ты переломом носа отделалась. Двое костёр какой-то неудачно перепрыгнули. Подкопченные сейчас, все в бинтах, как мумии. Ну ничего – жить будут. Рожи, конечно, подпорчены. Но при нашем недостатке мужиков, девок залежалых в мужья и им найдут. А вот один хлопчик с Октябрьской на экзамене позвоночник сломал. Какой-то рьяный претендент его ногой толкнул, обогнать так спешил. И бедняга с высоты вниз головой грохнулся.
Врач не заметил, как Вера поменялась в лице, и продолжал:
– Для него игра в солдатики закончилась. Парализован он. До смерти горшки за него выносить будут. Так ты представь: он уже в Университете учился на агронома. Неглупый, значит, раз поступил. Год доучиться осталось. Так нет же, третий раз подряд в этот ваш спецназ рвался. А сейчас рыдает и волосы на себе клочьями рвёт. Мысленно, конечно, – руки то не работают. Мать его, значит, была против спецназа. Конечно, любая мать была бы рада сыну-агроному. Это ж уважаемый человек, и заработок побольше моего будет. Не то что какой-то там безымянный вояка, который сегодня есть, а завтра убьют. Мать запрещала, а он втихаря от неё в Урочище бегал. Добегался. Мать, как узнала, кричит: «Мне его не несите даже! Пусть его армия досматривает, раз он её так полюбил!». А я её не осуждаю – всё правильно! Это он мать свою содержать должен был, а не она его. Хорошо, что Республика приняла закон об одиноких инвалидах и эвтаназии. Недельку поваляется у нас в лазарете, а потом, будь добр, отправляйся в верхние помещения. Коль не можешь себя прокормить и никто тебя кормить не собирается – нечего место занимать и своим видом и без того несладкую жизнь людям отравлять. Там ему выделят лежак в дальнем углу и пару картофелин в день, чтоб не сдох сразу. А не хочешь – подписывай бумагу, получай десятикратную дозу опия, и приятный отход в мир иной тебе обеспечен, причём за государственный счёт. Так что ты, девочка, легко отделалась. Пока отделалась. В следующий раз повезти может меньше. Присягу уже приняла?
– Да.
– Плохо! До присяги могла отказаться, а сейчас, насколько я знаю, уже поздно. Но для тебя могли бы исключение сделать – ты ж сама исключение здесь. Иди, просись, дочка, пока не поздно. Говори: так, мол, и так, простите дуру, сглупила я, не смогу, не выдержу, только подведу вас всех… А не отпустят, так вот что я советую: ты этого, ну… забеременей короче. Ну не будут же тебя с пузом заставлять бандитов ловить. А я, чуть что, подтвержу, что с медицинской точки зрения ты в армии служить не можешь…
– Нет, доктор. Я буду служить.
– Хм… Ну смотри… Ладно, засиделся я с тобой. Обезболивающее дать? Могу даже опия немного прописать на первые дни. Тебя ж уже завтра погонят.
– Перетерплю.
Вера отвечала рассеянно. Она уже понимала, что тот парень сломал позвоночник из-за её удара. Но волна самобичевания не успела её охватить. По диггерской методике она расчленила ситуацию на составляющие: правилами нанесение ударов во время преодоления полосы препятствий не запрещалась, она шла к цели, и этот неудачник стоял на её пути. Любой другой просто бы спрыгнул с бревна, а этот оказался неуклюжим – значит, сам во всём виноват. Конечно, если бы она знала, что он упадёт вниз головой, и наступят такие последствия, она бы нашла другой способ его обойти. Но предвидеть она этого не могла, а значит, не виновата. Что ей дальше делать? Проведать парня и признаться ему во всём? Это ничего не даст – ему будет ещё больнее от того, что причиной его страданий оказалась более ловкая, чем он, девушка. Как-то помочь ему она тоже не может. Вот и всё! Логически выстроенная стена доводов вытеснила неуместное чувство вины раз и навсегда.

9

Зозон просил выделить Вере, как единственной женщине в отряде, отдельную квартиру, тем более, что одна пустующая в блоке Урочища была. Но командир злорадно напомнил, что квартиры выделяются только женатым, а для холостяков и, соответственно, холостячек существует казарма. Подполковник ещё раз прошёлся по мягкотелости Зозона, напомнил, что эти проблемы себе нажил он сам.
Зозон завёл Веру в казарму – длинный отсек блока Урочища с десятком трёхъярусных кроватей, установленных перпендикулярно. Казарма, собственно, – это часть туннеля, отгороженного двумя поперечными перемычками, отделявшими её от других помещений блока, и одной продольной стенкой на две трети ширины туннеля – за этой стенкой шёл коридор, соединявший все помещения блока. Солдатское жилище вид имело довольно унылый – приплюснутый с одной стороны большой цилиндр. Единственной окраской стен и потолка являлись потёки сочившейся в туннель влаги. Десяток трёхъярусных кроватей уходили под самый свод. Кровати расположены настолько близко друг к другу, что протиснуться между ними можно только боком. Собственно, не кровати это, а деревянные нары с топчанами. Топчаны отсутствующих идеально застелены единообразным, выцветшим от времени, но чисто застиранным льняным бельём. На трёх полках в закруглённой нише туннеля, протянувшихся на всю длину помещения, аккуратно сложено всё имущество убров. На крюках, вбитых в стойки кровати, – их многочисленный арсенал: мечи, арбалеты, колчаны, портупеи с кинжалами, метательными ножами, наручниками и прочей амуницией. Несмотря на внешний порядок, в казарме стоял тяжёлый запах мужских тел, перегара и чего-то ещё.
Капитан кивнул на свободное место. Вера, отказалась от ужина, залезла на второй ярус и отключилась.

– Подъём!
Вера открыла глаза, вернее, один глаз. Ощупала изменившиеся формы лица. Оглядела казарму, ища зеркало. Зеркало она не нашла, хотя и наощупь было понятно, что она сегодня не красавица. Но чувствовала он себя сегодня всё-таки лучше.
Спецназовцы потягивались, сползали с кроватей, одни начинали их застилать, другие, шаркая ногами, не спеша шли на выход – в туалет и к умывальникам. Пока Вера думала, чьему примеру последовать, раздался крик дневального:
– А ну, салаги, чего развалились! В сказку попали? Сейчас я покажу вам сказку, бля! Сейчас я, шланги, с вас мамкино говнецо быстро выкачаю!
Это относилось к вчерашним новобранцам. Пока здоровенный убр с сержантскими лычками с нескрываемым удовольствием изрек эту тираду, он дважды ударил ногой по кроватям, на которых рассеянно моргали сонными глазами Верины однокашники. Поняв, что поход в туалет в ближайшее время ей заказан, Вера стала спускаться с кровати. Дневальный сжал своими ручищами её худые бёдра и потянул вниз, от чего она чуть не упала. Он тут же сильно ударил её своей ладонью ниже спины и больно сжал ягодицу, как бы подталкивая вперёд. Вера чуть не потеряла контроль над собой, она повернулась и посмотрела сержанту в глаза. По его лицу расплывалась похабная улыбка:
– Ну чё, коза, вылупилась? Давай, на выход дуй.
Вера сказала себе: «Не сейчас!» – и быстро пошла на выход. Хотелось в туалет, ныли вчерашние раны. И она настроила себя на физическую нагрузку и побежала с двумя парнями по вчерашней полосе препятствий. Сзади бежал сержант, подгоняя отстающих пинками и повторяющимися глумливыми эпитетами. Парням вчера досталось меньше, чем Вере, но боль и усталость они переносили тяжелее. Поэтому Вера, к расстройству сержанта, всё время бежала впереди.
Когда пацаны выдохлись, сержант смачно охарактеризовал их никчемные способности и погнал всех троих на снаряды. Вера быстро переконцентрировала свои силы на конкретных упражнениях, и поэтому и здесь у сержанта не было возможности вдоволь поиздеваться над нею. На перекладине он стал грубо «помогать» ей подтягиваться, умышленно хватая за бёдра чем повыше. Вера замечала, что такую рьяную помощь спецназовец оказывает только ей. Но она перетерпела и это.
– Что-то ты, Солоп, так разошёлся сегодня? – неодобрительно выкрикнул Зозон, наблюдавший со стороны «утреннею зарядку». – Совсем загонял молодых. Давай, пусть идут в столовку. Нельзя так сразу, от вчерашнего не отошли ещё.
– А это он, товарищ капитан, не их, а её так гоняет. Он же до молодых девок слабой очень, – со смехом вмешался стоявший рядом старшина из пятёрки Зозона.
– У него жёны не старые, вроде как.
– Старые – не старые, но уже совсем не девочки. А тут такая свежесть в поле зрения попала.
– Не твоё сраное дело, Фойер. Послезавтра ты дневальным будешь – вот и гоняй их, как знаешь. А я буду делать так, как надо. Развели тут детство, бля.
Солоп, злобно плюнув на пол, пошёл в столовую. Новобранцы пошли за ним.

10

После отбоя Вера еле влезла на свою кровать. Она, конечно, привыкла к аскетическому образу жизни диггеров, их длительным тренировкам, длинным переходам. Но диггерское восхождение к совершенству было постепенным, медленным и органичным. Путь диггера не разрушал организм – он совершался волевым усилием, но не нарушал гармонии.
У спецназа были другие цели. Убр мог умереть в бою уже завтра, и не имело смысла растягивать процесс создания воина на годы и даже месяцы. С утра до вечера убр должен был тренироваться. В течение дня у него были приём пищи, небольшие перерывы, но главным отдыхом была смена занятий. Изнурительные и монотонные тренировки прекращались для убра только на время выполнения операций. Поэтому воины УБРа с нетерпением рвались в бой. И в этом не было и тени лукавства или какого-то патриотичного пафоса – лишь естественное желание отдохнуть.
В одной из лабораторий центра для УБРа изготавливали анаболики и допинг, в состав которого входил амфетамин. Употреблять эти добавки убров никто не заставлял, но без них выдержать нечеловеческие нагрузки было невозможно. Такая система обучения и тренировок изнашивала организм убров. Но это мало волновало как командиров, так и самих воинов – основной причиной смертности в спецназе всё-таки была гибель в бою, а не инсульт или истощение…
Худенький тюфяк на втором ярусе кровати показался для Веры толстой периной. Но, несмотря на усталость, несмотря на приятную мягкость постели, она не могла уснуть. Тесное, жаркое, затхлое помещение казармы, насквозь пропитанное запахом мужского пота и долго нестиранных портянок, разрываемое надрывным храпом и тревожным сопением убров, давило на неё. Её тянуло в свободу переходов и туннелей с их бодрящей сыростью и едва слышной палитрой звуков. Вера могла бы заставить себя заснуть и здесь, но решила не изменять многолетней привычке. Она соскользнула с кровати и вышла в туннель. Дневальный у входа едва повёл бровью, решив, что Вера идёт в туалет. Она отошла вглубь туннеля, на полосу препятствий и оказалась как раз между блоком и блокпостом входа в Урочище. Ей нестерпимо захотелось стать снова диггером. Раздевшись догола и одев свою юбку, она улеглась на приятную прохладу бетона и почти сразу отключилась.
Сон диггера отличается от сна обычного человека. Спя, диггер не спит в прямом смысле слова. Он отключает сознание, но не органы чувств и рефлексы. И вот, в сознание спящей Веры слух донёс звук приближающихся шагов. Что-то подсказало, что этих шагов надо опасаться, и Вера проснулась. Она узнала его по походке и тяжёлому сопению. Она уже догадывалась, что будет дальше, и первая растерянность сменилась трезвой решимостью. «Это даже хорошо – подумала Вера, – с этим надо кончить раз и навсегда!».
Он нагнулся. Тяжёлая рука схватила Веру за бедро и потянулась выше. Не открывая глаз, Вера твёрдо сказала:
– Солоп, отвали.
– Чё ты сказала, засранка? От тебя не убудет.
Вера открыла глаза и, не двигаясь, сказала чуть громче:
– Солоп, ты будешь потом жалеть.
Но спецназовец уже стаскивал с себя штаны:
– Ты чё возомнила себе, сучка? На халяву ворвалась в команду мужиков и думаешь целкой здесь остаться? Хочешь жить – не ломайся. Вот что выбирай: будешь моей или общей. А пискнешь – голову откручу…
Распалившись, Солоп одной ручищей сжал Вере грудь, а вторую попытался засунуть ей под юбку.
В ту же секунду Вера выхватила из-под себя секачи и резанула ими. Солоп, который уже почти опирался на руки, от неожиданной боли завалился на пол. Вера едва увернулась от падения его массивного тела, вскочила с пола и забежала Солопу за спину. Солоп приподнялся, сел на корточки и непонимающе уставился на свои запястья, из которых хлестала кровь. Вера выхватила меч Солопа из заспинных ножен и бросила его перед ним. Отбрасывая ногой в сторону штаны Солопа, она громко закричала:
– Ты шёл меня насиловать с оружием, герой? Ну что ж, бери свой меч. Только у тебя мало времени – через полминуты тебя начнёт качать, через минуту ты упадёшь, через две – тебя не спасти. Хотя ещё не поздно позвать помощь и перевязать раны.
Но Солоп уже замахивался мечом. Слабеть он стал даже раньше, чем думала Вера, его удары были рассеяны, и она легко их блокировала. Прежде чем осевший на пол Солоп потерял сознание, к ним уже подбегали обитатели Урочища. Одни перевязывали вены Солопу, другие удивлённо вылупили на полуобнажённую Веру с окровавленными секачами в руках. Жёны Солопа пытались прикрыть его срамоту, натягивая ему штаны.
Зозон подошёл к Вере:
– Почему ты не сказала, что ты – диггер?
– У меня тут никто не о чём не спрашивал.
– Первый раз вижу, чтобы диггер уходил из бригад. Зачем тебе всё это?
– У меня есть причины. И я рождена не диггерами. Мои родители были гражданами Республики.
– Ладно, надеюсь, что твои причины – веские… За два дня ты нажила здесь себе врагов, – кивнул Зозон на смотрящего на неё из-под бровей Булыгу – убра, которого она победила во время экзамена.
– Я никому зла не хотела.
– Да уж… Как тебя звать?
– Вера. Но диггеры называли меня Стрела.
– Стрела – так Стрела. Ты это… голой больше не ходи, здесь это не принято. И впредь спи в казарме: хочешь на полу, хочешь на стене, хоть на потолке, но в казарме. А чтобы этого больше не повторилось (Зозон презрительно кивнул на Солопа, которого несли в сторону Октябрьской, в Госпиталь) – я позабочусь. Придёт командир из Центра, я ему доложу, он вызовет следователя. Думаю, пару лет каторги на Поверхности для Солопа обеспечены.
– Я бы этого не хотела.
– Мало ли чего ты хотела. За сокрытие преступления кара ненамного легче, чем за его совершение.

Зозон доложил о ЧП командиру, но в результате снова оказался виноват. Командир кричал: «От этой бабы одни беды!». Он отказался вызывать следователя, пообещав разрешить ситуацию по-другому. Как-то «случайно» оказалось, что Булыга и Солоп уже приняты в Чёрную Пятёрку – элитную группу спецназа. Зозон в сердцах высказался:
– Значит, я в Чёрную Пятёрку не подхожу, а неудачник, которого уложила на пол девчонка, и насильник, по которому плачет Поверхность, – это и есть элита спецназа?
– А это не тебе решать, Зозон, – небрежно парировал командир.
Вера не боялась преследования со стороны Солопа и Булыги. Но их неожиданный уход её порадовал. В отличие от Зозона, она совсем не желала прихода следователя и разборок по поводу недвусмысленного нападения сержанта.
Как бы там ни было, но отношение к первой женщине-убру начало меняться. Не последнюю роль в этом сыграли её успехи на вступительном экзамене и в схватке с Солопом. Спецназовцы видели благожелательное к ней отношение Зозона – пожалуй, самого авторитетного ветерана из числа убров.
Но больше всего убров интриговало происхождение Веры. Диггеров они видели редко и только издалека. Никогда им не приходилось быть свидетелем боя диггера. Одни говорили, что диггеры – это лучшие воины Муоса. Другие сочиняли, что они гипнотизируют своих противников во время боя, а потом хладнокровно отрезают головы впавшим в ступор врагам. Третьи причисляли боевые заслуги бригад каким-то монстрам, которых они приручили и заставляют драться вместо себя. А многие считали их обычными трусами, которые умеют только вовремя убегать от более сильного врага или наваливаться гурьбой на одиноких путников. Теперь же перед ними был настоящий диггер. Они вблизи видели легендарное оружие диггеров – секачи; невзрачные с виду, но такие грозные в руках Веры. Их завораживала манера боя молодой спецназовки. И для того, чтобы вступить в спарринг с интересным противником, убры чуть ли не записывались в очередь.
Но уже в первых спаррингах Вера поняла, что её успех с Булыгой и Солопом был почти случайностью, помноженной на расслабленность и пренебрежительную самоуверенность этих солдат. Больше никто не пренебрегал её способностями. Если с макетами секачей она раз на раз сводила счёт побед и поражений к ничьей, то драться мечом она совершенно не умела. Из-за большой разности в весовых категориях ей сильно доставалось в рукопашном бою. Не могла она сравниться с опытными убрами и в стрельбе из арбалетов. А метаемые ею ножи вообще редко попадали в мишень. Впрочем, у двух других новобранцев дела шли ещё хуже. И один из них уже через месяц подал рапорт о переводе его в армию, туда, где режим и нагрузки были полегче.
Зозон часто со стороны наблюдал за Верой. Ему нравился этот воин в женском обличье. Подкупала неженская целеустремлённость и терпеливость диггерши. Казалось, её в этом мире не интересовало ничего, кроме военной науки. С каким-то умиротворением он смотрел за манерой боя, быстрыми, но мягкими движениями девчонки. Когда он показывал ей особый замах мечом или связку ударов, она с собачьей преданностью слушала и смотрела на него, стараясь не упустить ни одной детали. Он ловил себя на мысли, что объяснять и учить ему хочется только её, а вопросы и ошибки других воинов его просто раздражают.
С Верой Зозон спарринговал чаще, чем с другими. Во время схватки он всматривался в её живое лицо. Во время боёв, учебных и реальных, он пересмотрел сотни лиц. В одних читалась боязнь, граничащая с истерией, в других – уверенность опытного бойца, в-третьих – ненависть. Лицо Веры выражало только живой интерес к бою. На нём не было боязни, когда соперник сильнее, не было ненависти и злости, когда он одерживал верх, не было жалости, когда своему противнику Вера делала очень больно. Только живой интерес: она анализировала бой, запоминала свои ошибки, чтобы их больше не повторять, и чужие, чтобы ими пользоваться. Пропустив болезненный удар, даже упав, даже получив нокдаун, лишь на мгновение по её лицу пробегала какая-то тень. Через секунду её взгляд становился ещё более сосредоточенным, а движения – выверенными, как будто она не чувствовала боли.
Зозон был опытным бойцом, к тому же, он был чуть ли не в два раза тяжелее Веры. Несколько раз её мускулистое, но лёгкое тело отбрасывали мощные удары его кулаков и ног. Но эти микропобеды его не радовали, не доставляли, как раньше, удовлетворения, замешанного на чувстве неоспоримого превосходства над своими учениками. Он, помимо своей воли, вёл бой с Верой мягче, чем с другими, хотя старался гнать мысли о причине этого. А девушка быстро училась. Она всё ловчее уворачивалась от его ударов. Пользуясь большей подвижностью, она постоянно меняла линии атаки и исподтишка лупила его хлёсткими плетями своих ног, а иногда и набитыми костяшками рук. Она просто вынуждала его драться в полную силу. Как только он начинался злиться, мастерство опытного бойца брало верх над юной прытью – очередная подача отбрасывала Веру к стене туннеля или на пол, сбивая дыхание и мутя сознание. А вместо того, чтобы хладнокровно постебаться над ошибкой ученицы, он скрипел зубами и в который раз зарекался быть с ней помягче.

11

Несмотря на напряжённый ритм обучения убров, у них всё же оставалось свободное время: с момента окончания тренировок до отбоя им давалось два часа, а в воскресенье – половина дня после обеда. И убры отрывались по полной: до отбоя им надо было успеть напиться в столовой дрянного спирта, захмелеть и начистить друг другу морды, вспомнив какую-нибудь старую замусоленную обиду. Конечно, таким утехам следовали не все, в основном – холостяки. Кто-то играл в карты, выигрывая, а потом снова проигрывая сбережения, которые в Урочище всё равно было не так уж легко потратить. Немногие уединялись в своих квартирах, проводя время с детьми и жёнами, правда такая трата времени здесь не была популярной. Кто-то читал книги, выслушивал и пересказывал последние новости Муоса, обсуждал последние и давние боевые операции, вспоминал погибших товарищей. Или просто пораньше ложился спать, чтобы отдохнуть перед следующим тяжёлым днём.
А Вера шла на полосу препятствий, к тренажёрам, макиварам и мишеням. Драгоценные часы она тратила на то, чтобы свести к нулю фору, данную природой её сослуживцам – мужчинам. К своим способностям она относилась критически. Ей постоянно казалось, что её победы случайны, а успехи ничтожны. Иногда ей даже думалось, что здесь она ничему не научилась, а то, чему научилась у диггеров, забывает.
В один из первых вечеров Зозон услышал знакомый стук, который раздавался в неестественное для него время. У дневального, дежурившего на внутреннем посту, спросил:
– Кто там?
– Стрела. Чокнутая какая-то.
Дежурный для большей эмоциональной окраски данного им Вере определения покрутил пальцем возле виска. Зозон нахмурился и вышел на полосу.
Уже не только стук, но и учащённое дыхание девушки было слышно за рядами тренажёров и барьерных стенок. Так и есть: Вера, как иступлённая, долбила руками в макивару. Снаряд не был рассчитан на такого легковесного бойца и сильно амортизировал. У Веры не получалось бить в унисон дребезжанию макивары. Зозон несколько минут наблюдал на это почти детское лицо с искусанными губами, всколоченными волосами и синими кругами под глазами. Хотел сказать пренебрежительно-заботливым отцовским тоном, чтобы она не занималась ерундой по ночам. Но вырвалось совсем другое:
– Не так бьёшь. Ты целишься в ближайшую тебе плоскость, и кулак тормозит раньше, чем достигнет цели. Удар получается не такой быстрый и сильный. А ты должна бить так, как будто цель сантиметров на десять дальше, чем на самом деле.
Вера остановилась, смешно дунула на выбившийся из-под баданы клок волос, который лез в ей глаза, и широкими глазами посмотрела на своего командира.
– Поняла? Нет? Слушай внимательно и головой вникай в то, что я тебе говорю! Хочешь бить в челюсть – пробивай до затылка; хочешь бить в живот – веди кулак до спины. Вот так! – вмонтированная в пол деревянная балка с накрученной на неё паклей заметно прогнулась от мощного удара командира.
У Веры не получалось. Она старалась повторить движение Зозона – никак! Зозон давно бы дал подзатыльника, поставил устно задачу и пошёл бы в блок. Но в блок ему не хотелось, впрочем, как и всегда. И поэтому он терпеливо объяснял Вере, как нужно бить. Он ещё ничего не успел, как дневальный прокричал: «Отбой!». Впервые во внезапно потухших глазах бесстрашной девчонки он увидел не то растерянность, не то просьбу. Но команда «Отбой!» в Урочище чтилась свято. Он строго скомандовал:
– Марш в казарму… – но потом почему-то добавил: – Завтра продолжим.
Уже бежавшая в блок Вера прокричала с детской радостью:
– Есть, командир!
Зозон хмыкнул и поплёлся в свою квартиру.

Домашних дел у убров не было – всё это было заботой живших в Урочище женщин. Их жёны должны были не только готовить и обстирывать свои семьи, а также живших в казарме холостяков, воспитывать и учить детей. Они занимались ремонтом жилищ, одежд и обуви, уборкой всего Урочища, подготовкой полосы препятствий, походами на Октябрьскую за покупками. В их обязанности входили чистка туалета, удержание груш во время отработки ударов убров, приведение в действие множества подвижных тренажёров и много-много неспецифичных для женщин обязанностей.
Были в Урочище две небольшие мастерские. Одна – по ремонту арбалетов и изготовлению стрел, вторая – швейная, где, в основном, готовили одежду для спецназа и армии. Работали в них, понятное дело, тоже только женщины. Но всё это было лишь приятными заботами, по сравнению с тяжкой судьбой тысяч крестьянок других поселений Муоса, вынужденных трудиться в верхних помещениях, а то и подыматься на Поверхность. Женщины Урочища жили в сытости и безопасности, а это для Муоса было уже немало.
Правда, их приниженное положение в Урочище усугублялось ещё и тем, что мужья часто гибли, успев завещать их другим мужчинам, естественно, без учёта их собственного мнения. И ни одна женщина этого поселения не могла воспротивиться предсмертной воле погибшего мужа. Некоторые женщины переходили из рук в руки по нескольку раз. И это очень тяжело: только привыкнешь к своему суровому другу, только научишься его делить с другой женой или жёнами, только всё наладится, только вроде бы и привяжешься к нему и, может быть, даже начнёшь любить, а его уже несут в Урочище на руках. Только похоронила и не успела даже наплакаться вдоволь, а к тебе тем же вечером заваливается упившийся на поминках друг мужа, которому ты завещана покойным. И хорошо, если он проявит человечность, даст тебе время пообвыкнуться, смириться с неминуемым. Такое бывало редко. Обычно новый муж сразу же устанавливал свои порядки, ускоряя процесс запоминания пинками и подзатыльниками. В первую же ночь он потребует выполнения супружеского долга, не обращая внимания на то, что ты роняешь слёзы на постель, ещё хранящую запах покойного. А может быть и ещё хуже: он приведёт более молодую и красивую жену, а тебя будет просто ненавидеть, как будто ты виновата в этом диком обычае Урочища. Но и это можно перетерпеть: придёт утро, муж уйдёт. Есть ещё дети – они-то твои и остаются с тобой. А потом, глядишь, стерпится-слюбится… И история Урочища не знала ни одной женщины, которая бы из него ушла по своей воле.
Зозон своих жён не любил, но и проблем им особых не доставлял. Когда погиб их прошлый муж, он не спешил в квартиру своего друга. Когда его промедление стало неприличным, пересилив себя, он открыл дверь квартиры. Обе женщины сидели рядом и с испуганной преданностью смотрели на него. Он был волен установить свои порядки: спать с обоими сразу, спать с ними по очереди или выбрать одну, а вторую оставить в положении присутствующей. Но с лавки на нового папу смотрели ещё четыре пары глаз, и он просто не знал, как ему с этим быть. Отважный боец, которого не пугали не враги, не монстры, чуть не бросился бежать в свою родную и такую уютную казарму. Ещё раз поборов свою нерешительность, он забился в самый угол лежбища, отвернулся к стене, чем-то накрылся и сделал вид, что спит. Всё семейство, как по команде, затихло.
Так продолжалось и дальше: жёны жили сами по себе, дети, которые так и не стали ему своими, росли сами по себе. А он в течение дня до последнего находил себе какие-то дела, а когда надо было спать, нехотя шёл в квартиру и залазил в свой угол. Иногда одна из женщин, не выдерживая холодности своего странного мужа, прижималась к нему, робко его гладила. Иногда он отвечал на ласку, но делал всё, «как на задании» – без чувств, лишь потому, что так надо. Хотя чаще он просто не реагировал, и бедная женщина, вздохнув, отворачивалась к детям. Так он и жил, никого не любя и ничего не желая.
Единственной мечтой его, пожалуй, была Чёрная Пятёрка. Он был уверен, что когда его всё-таки возьмут в этот таинственный отряд, он себя там найдёт. Может быть, его там ждала быстрая погибель. Но смерти он не боялся, и, уж конечно, такая смерть была бы красивым и ярким окончанием его пути. И всё же в Чёрную Пятёрку самого опытного бойца УБРа не брали. Зозон мог уйти в следователи. Его не пугал их полумонашеский образ жизни. Но ничего увлекательного в их зазубривании параграфов и пафосном вынесении приговоров он не находил. Да и уход в следователи лишал его навсегда шанса попасть в Чёрную Пятёрку.
Нет, Зозон не считал себя несчастным или ущемлённым. Несмотря на полную опасностей работу, он давно потерял страх смерти и пребывал в состоянии отрешённости ко всему происходящему вокруг. Никто из живущих не был ему дорог и близок. И это не так уж плохо: тот, кому нечего терять, не будет страдать от потерь. Но в его отношении к этой девчонке что-то было не так. Почему-то, когда она была рядом, у него подымалось настроение. Казалось, что брызги неисчерпаемой энергии, выплескивающейся через край из этого юного существа, долетают до него. Он чувствовал себя моложе и жизнерадостнее.
Нравилась ли она ему как женщина? Такие мысли он от себя гнал – ведь она ему в дочки годится. Да и не была Вера ни красивой, ни сексуальной. Её неправильные черты, угловатые формы, резкие движения, не по-женски развитые, худые и в то же время мускулистые руки и ноги не делали её той, кто вызывает желание и восторженные взгляды мужчин.
Относился он к ней, как к дочке? Тоже нет. На стрельбище, ставя ей правильный упор арбалета, он должен был (а может быть, и хотел) к ней прикасаться. Это не вызывало у него желания – он бы посчитал такую слабость кощунственной. Но в такие секунды казалось, что он проникает в ауру этого создания, сотканную из её тепла и запаха; он как будто оказывался под мягким и ярким колпаком, заслоняющим от них двоих этот серый неприветливый мир с его злобными обитателями. И, что удивительно, колпак этот со временем стал расширяться и становиться прочнее. Через недели, лишь пребывание Веры в поле зрения раздувало тучи в его душе.
Между тем, Вера становилась бойцом. Во многом благодаря стараниям самого Зозона. И это его не радовало. Это его даже пугало! Ещё никогда и никого он так сильно не боялся брать на задание. Он с холодным почтением викинга относился к гибели в бою своих товарищей и никогда это не принимал близко к сердцу. В конце концов, они все здесь были обречены: кто-то раньше, а кто-то позже. Но увидеть мёртвой этого маленького бойца?! Этого просто не могло быть – он не должен этого допустить.
Истекал первый месяц пребывания Веры в отряде – именно на такой срок пятёрка, в которую входил новобранец, освобождалась от участия в операциях. За месяц старшие товарищи должны были более-менее обучить и притереться к новому бойцу. Конечно, новобранца могли послать в бой и на следующий день после прихода в отряд, если уж сильно понадобится. Но сейчас такой надобности не было. В Муосе было затишье: в Урочище отсутствовало максимум две-три пятёрки одновременно. Но даже затишье пугало Зозона – он-то знал, что за относительным спокойствием всегда наступают особенно тяжёлые времена. И скоро ему придётся вести Веру в бой.

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com