1. Москва
  2. Минск
  3. Партизаны
  4. Нейтралы
  5. Центр
  6. Америка
  7. Ленточники
  8. Диггеры
  9. Поверхность
  10. Посланный
 
МУОС : ЧИСТИЛИЩЕ
(продолжение)


 

 

9. ПОВЕРХНОСТЬ

 9.1.  

      С Алексеем Родионовым охранять вертолёт оставили двух уновцев. Калорийной еды им хватит надолго; фильтров для очистки воздуха – тоже. В вертолёте есть даже маленький туалет, с канализационным выводом наружу. А мини-реактор будет их  снабжать энергией в течении десятилетий.

      Родионов был счастлив. Почти так же, как когда-то давным-давно, когда он вернулся из госпиталя после Чечни.

 

      Он забирал солдат, раненных в бою с просочившимися в чеченские горы боевиками. На подлёте по рации сообщили, что обнаруженный отряд боевиков был подавлен с воздуха и его остатки добивают спецназовцы. Но, когда посадили вертолёт, высадили десантников, внесли в вертолёт раненных, с другой стороны ущелья по временной базе россиян начался прицельный огонь. Очередь с крупнокалиберного пулемёта пробила обшивку, убила командира, и теперь ему старлею-«праваку» надо было в одиночку спасать вертолёт и тех, кто в нём находился. Поднялся и вышел с зоны обстрела. Потом выяснилось, что повреждён задний редуктор, вертолёт становился неуправляемым. К тому же пробит топливный бак. Садиться пришлось в горах. Посадка была похожа на падение: вертолёт был сильно повреждён, но все остались живы. Вертолёт загорелся, вот-вот взорвётся. Он – единственный здоровый – должен был спасти тяжело раненных, тех, кто не мог выйти из вертолёта сам. С контуженым старшиной, единственным кто мог ему помочь, вытаскивали раненных, не церемонясь буквально бросали их за большие камни, чтоб защитить от ударной волны в случае взрыва, и бежали к вертолёту за другими раненными. Когда уносили одного из последних, вертолёт взорвался. Куском обшивки оторвало голову старшине, а Алексею повезло – ударная волна бросила его на камни. Было сломано плечё, сильно разбита голова, но он остался жив.

      И вот его выписали с госпиталя, он с орденом на груди вернулся в Москву к жене. Последний раз он её видел беременной, а теперь она встречала его с сынишкой на руках. У него было впереди две недели без войны. Как они были счастливы! Однажды вечером жена ему так и сказала: «Лёша, всё настолько замечательно, что тат долго быть не может. Я боюсь, что скоро может случится что-то очень плохое …». Он, конечно, её успокаивал, говорил, что ей лезут в голову всякие глупости… Но жена была права. Отпуск был позади, он должен был ехать в аэропорт, чтобы лететь на службу в Ингушетию. Алексей спустился в метро, из которого ему было суждено выйти через десятилетия…

      Он несколько лет искал жену с ребёнком, надеясь, что она, услышав сирену, спаслась. Обошёл пол-метро, пока понял, что его поиски тщетны. Летчики в метро были не нужны, бывших военных хватало, и он освоил новую специальность электрика. Пытался заводить отношения с женщинами. Но в каждой из них он придирчиво искал черты своей жены. И не находил.  Он так и остался один.

      Тело его старело, но сознание застыло в возрасте двадцати четырех лет. Ему снилось небо, а также горы, леса, реки. Они снились ему такими, какими их видно с высоты полёта на вертолёте. И он всегда во сне летел домой – туда, где его ждёт жена и сынишка.

 

      Когда уже старику Родионову предложили, вернее приказали, участвовать в проекте, он думал, что это тоже сон. Слишком всё было нереально. Он оказался единственным живым лётчиком в метро. Это не удивительно, в Москве во время Удара могли оказаться, а значит и спастись, только те, кто был не на службе. А таких было мало – незадолго до Удара всех отозвали из отпусков. На него это не распространялось из-за ранения. Ещё больше радовало Родионова то, что ему была предложена роль не просто лётчика, а исследователя. Ему надо было понять и научиться владеть самым совершенным вертолётом, который был когда-либо построен в России, если не во всем мире.

      Десятилетиями Родионов пребывал в психологическом коконе, живя тем, что было до Удара: он ни с кем не общался, ни за что не переживал и  не получал новых впечатлений. И благодаря этому знания, полученные в лётной академии, и навыки, полученные на практике до Удара, практически не затёрлись в его голове – он как-будто позавчера сдал выпускные экзамены и вчера вылез из вертолёта.

      В течении месяцев Родионов буквально жил в «камбале». Он полюбил этот вертолёт с первого взгляда. Общаясь с ним посредством компьютера, Родионов воспринимал его, как живой организм, как лучшего друга. Вертолёт имел  совершенную систему автообучения пилотов и даже встроенную компьютерную обучающую программу-симулятор. Родионов был счастлив и  ждал от жизни только одного - взлететь.

      Цель миссии он, конечно, знал, но она его мало интересовала. Полёт Родионову был нужен только ради полёта. Когда они летели в Минск и другие уновцы спали, старое сердце Родионова радостно билось – он летел! Смерти он не боялся уже давно, даже одно время ждал и звал её. А теперь он – летит! Он чувствовал себя всё тем же двадцатичетырёхлетним старлеем. Ему даже казалось, что, когда он вернётся, к посадочной посадке его выйдут встречать жена с сыном…

 

      После посадки и ухода основной группы, Родионов не скучал. Он с утра до ночи постигал свою «камбалу». Благодаря симуляторам он уже в совершенстве овладел искусством управления и ведения боя, во всяком случае – в виртуальном виде.

      А вот двум уновцам, которые Дехтером были назначены ему в подчинение, заняться было нечем. Они бестолково смотрели на обзорные мониторы; с вялым интересом вглядывались в экран симулятора, когда Родинов вёл бой сразу с тремя «апачами»; топтались взад и вперёд по вертолёту; по десять раз на день разбирали, чистили и собирали свои автоматы; спали, играли в карты и просто сидели, тупо уставившись в одну точку.

      На обзорных мониторах смотреть было особо нечего. Вертолёт стоял на покрытой бетонными обломками, кирпичной крошкой и не густой травяной и кустарниковой порослью детской площадке, размером в полгектара, ограниченной с четырёх сторон руинами многоэтажек. Эти руины были похожими на трибуны, а площадка – ареной какого-то абстракционистского амфитеатра. Они так и назвали это место – амфитеатром. На площадке торчали ржавые остовы лестниц и качелей детской площадки. Кое-где перекрытия первых этажей рухнувших многоэтажек выдержали и теперь пустые глазницы оконных проёмов злобно смотрели на чужаков. Из-за одной из трибун подымалась вышка мёртвой сталкерши.

      Вертолёт имел усиленную броню и всего один иллюминатор – спереди. Иллюминатор был метровой щелью в броне вертолёта, залитой прочным оргстеклом. Этот иллюминатор закрывался бронированными ставнями, так как ситуацию вокруг вертолёта можно было наблюдать на мониторах и по приборам. Он был предусмотрен на случай аварии электронных средств наблюдения. Однако Родионов открыл этот иллюминатор – так камбала больше напоминала ему обычный вертолёт, на котором ему приходилось летать.

      Иногда он смотрел в иллюминатор. Он старался вспомнить, какими были деревья и кусты до Удара. В снах ему они представлялись более зелёными. Он вспоминал, как в детстве любил на спор с друзьями побороться на траве недалеко от их дома. Потом они, уставшие, запыхавшиеся и побитые, лежали на этой траве и смотрели на голубое небо сквозь кроны деревьев. Всё имело какой-то добрый, тёплый зелёный цвет. А теперь в этой листве зелёный цвет угадывается лишь с трудом. Он сильно разбавлен оттенками серого, бурого, тёмно-коричневого. Нет, однозначно, это уже не та растительность, которая была. И вид она имеет отталкивающий, вселяющий не спокойствие, а, наоборот, чувство опасности.

      Ещё более отталкивающими были звуки мёртвого Минска. Через броню звуки практически не проникали. Но иногда Родионов включал приёмник забортного звука. Недружелюбный шелест листьев, постоянные завывания, ухания  и стрекотания каких-то далёких и близких монстров, заставляли выключить звук, чтобы не слышать эту адскую какофонию.

      Зато небо, очистившись за десятилетия от поднятой в него тысячами ядерных взрывов гари и пыли, стало таким же прекрасным и голубым. Даже ещё более голубым, чем было. Ещё бы, его столько лет не коптили автомобили и заводские трубы. Родионов смотрел на небо и невольно улыбался. Это небо принадлежит ему – единственному лётчику на ближайшие тысячи километров, если не на всей планете.

      Иногда эхо- и фотодатчики срабатывали на движение. На мониторе эхорадара появлялась движущаяся точка, указывающая передвижения  какого-то мелкого животного вблизи вертолета. Воочию увидеть этих местных обитателей удавалось редко – они боялись вертолёта и не подходили к нему, прячась в кустах, кронах деревьев и в руинах домов. Лишь несколько раз они видели ворон – обычных ворон без видимых мутаций. Они прилетали, садились вдали вертолёта, что-то клевали, рыли своими лапами в земле и улетали. 

      Исключением был «Тузик» - так они назвали мутировавшего  потомка лисы, волка или собаки. Он постоянно находился или в поле зрения или на экране эхорадара. Шерсть у него была только на голове, конечностях  и хвосте. На остальной части тела – голая шкура, обтягивающая рёбра и позвонки худющего животного. На шкуре -  раны или язвы – не то проявления какой-то болезни животного, не то следы от схваток с другими зверями. Выглядел Тузик отвратительно, но его суетливая манера, да и то, что он был единственным постоянно наблюдаемым ими живым организмом в амфитеатре, заставило уновцев считать его чуть ли не своим питомцем. Тузик быстро пробегал по амфитеатру, что-то вынюхивая и метя территорию. Двигался он быстро, вздрагивал и прятался от каждого постороннего звука. Иногда он неожиданно бросался в кусты и вытягивал оттуда какого-то мелкого грызуна. Иногда резко взбегал на руины и выл истошным воем, лишь отдалённо напоминающим собачий. Иногда подходил к дюзе канализационного вывода, через который они выбрасывали банки из-под тушенки, специально не до конца вычищенные ложками. Тузик усердно разгрызал банку и вылизывал её содержимое.

 

      Первое происшествие случилось через неделю после прилёта. Был сильный дождь. Он длился уже третий день и залил почти всю арену амфитеатра. Даже Тузик спрятался в свою «будку» - под излом упавшей железобетонной плиты.

      Уновец предложил пополнить запасы воды. Родионов глянул на столитровую прозрачную бутыль, заполненный почти наполовину. Он понял, что спецназовец просто хочет выйти из вертолёта, размяться, так как ему осточертело замкнутое пространство. Он решил ему не препятствовать. Спецназовец поспешно, с едва скрываемой радостью, одел костюм и противогаз, быстро вышел в шлюзовой отсек, а потом – за борт. Спустился по  небольшому вертолётному лестничному трапу и оказался в воде почти по колено. Он опустил в воду канистру и погрузил её горловину. Вода быстро побежала в канистру. Она была мутной и, безусловно, радиоактивной. Но это не имеет значения. У них есть дистиллятор, который даже мочу может превратить в чистейшее аш-два-о.

      Пока набиралась вода, спецназовец огляделся. Снаружи пейзаж смотрелся ещё более мрачно, чем из вертолёта. Не смотря на дождь, где-то всё-равно выли  и скулили. Капли дождя, падая на листья мутировавших растений, создавали звук, который не на шутку тревожил.

      Случайно спецназовец посмотрел на шасси вертолёта, большое колесо которого наполовину было погружено в воду. Какое-то растение, вроде лианы, подымалось из воды и обвивало шасси. Эта лиана имела древовидный стебель в руку толщиной. Стебель, словно змея, извивался по шасси, подымался к корпусу и под корпусом разделялся на два побега. Они, как две лапы, охватывали корпус и скрывались из виду за изгибами вертолётного корпуса.

      Страх у спецназовца может присутствовать только во время безделия и при отсутствии боевой задачи. Теперь же у него была задача – вертолёт необходимо было освободить от этого растительного лассо. Может быть, мощь вертолётного двигателя и сможет разорвать путы, но стоит ли рисковать. Уновец закрыл наполненную канистру, поставил её на ступень трапа, достал штык-нож и уверенными шагами пошёл через воду к шасси. Он начал резать побег ножом. Это было не дерево – намного мягче и эластичней. Он успел сделать только небольшой надрез по резиноподобному побегу. На месте пореза проступил бесцветный сок и побег упал в воду. Что-то насторожило в этом падении – так безжизненный шланг не падает.  Побег как-будто отдёрнулся назад и быстро спрятался в воду. Уновец, пожав плечами, развернулся, чтобы подойти к трапу. Он ступил шаг, острая боль обожгла лодыжку. В то же мгновение скрытая под водой петля затянулась на его ноге и потянула от вертолета. Уновец с высоты собственного роста упал в воду. Невидимая верёвка тащила его, он цеплялся за утопленные под водой кусты и траву, но они выскальзывали из перчаток его костюма. А его медленно тащили. Боль в лодыжке усиливалась и стала уже невыносимой. Уновец выхватил нож, как мог, изогнулся и провёл лезвием под водой возле  ноги. Лезвие наткнулось на скрытую под водой плеть. Он её резанул и хватка ослабла.

      Испуганный спецназовец  развернулся и быстро пополз на четвереньках к вертолёту. Его оттащило метров на десять. Дополз до трапа. Пока карабкался по трапу – упал. На ногу было невозможно встать – она горела огнём, разрываясь от боли. Вертолётный люк открылся и его товарищ, одетый в противорадиационный костюм, уже втаскивает уновца в шлюзовой тамбур вертолета.

 

      Голенище сапога в обхвате лодыжки было как будто расплавлено. То же самое было и с носком. Кожа на лодыжке превратилась в большую кровоточащую язву. Обезболивающие уколы едва помогали.

      Ночью у уновца был бред. Ему виделось, что щупальца побеги оплетают их вертолёт со всех сторон. Камбала, как катушка внутри клубка, беспомощно обвит этими змеями. Потом побеги начали сжиматься, ломая вертолёт. В разломы обшивки в кабину вползают побеги, на концах которых человеческие головы. Каждая из них норовит укусить уновцев. Раненый кричал, бился, порывался выйти из вертолёта. Его пришлось связать, сделали укол психотропа.

      Через два дня раненный пришёл в себя. Нога ему по-прежнему болела, иногда он резко вздрагивал и покрывался испариной от внезапных сильных приступов боли. Бреда у него не было, и он рассказал о том, что с ним произошло. Он высказывал опасения насчет хищных побегов и просил осмотреть, не оплели ли они вертолёт. Внешние мониторы не давали обзора корпуса вертолёта и поэтому убедиться в обратном можно было только выйдя на поверхность. Второй уновец осуществил вылазку и, вернувшись, заверил товарища, что всё нормально, никаких побегов или другой опасности не наблюдается. Раненный не верил, он просил, чтобы его отвели самого посмотреть, обвинял пилота и второго уновца в недооценке угрозы.

 

      Схватка с неведомым растением добавила уныния на борту. Единственное, что их успокаивало, это наблюдения за Тузиком. Он был им как свой. За это время они заметили, что амфитеатр является территорией Тузика. Он несколько раз дрался на пограничных брустверах с наглыми соседями. Вот он, завидев  пресмыкающееся, напоминающее одновременно  большую ящерицу или маленького крокодильчика, смело вступил  с ним в  схватку. Кровожадные челюсти несколько раз смыкались у самой головы Тузика. Но он всякий раз вовремя отпрыгивал. Тузик делает прыжок и уже разгрызает позвоночник рептилии. Дёргающееся животное он притащил в свою будку, и приступил к трапезе, с удовольствием пожирая недавнего врага.  Уновцы радостно зааплодировали очередной победе их невольного соседа по амфитеатру.

      Раненный снова начал жаловаться на боль – нога распухала. Назойливо просил, чтобы вышли и проверили, не оплели ли побеги корпус вертолёта. У него развивалась своеобразная фобия против местной флоры. В отсутствии медика невозможно понять, что это: психическое расстройство или следствие укуса неведомого растения. Второй спецназовец был вынужден по одному или два раза в день выходить из вертолёта, обходить его и сообщать об отсутствии опасности. Нервозность нарастала. Между спецназовцами возникла явная неприязнь из-за постоянных страхов и жалоб раненного. Со временем он стал просить, а потом требовать, чтобы они улетали из этого места, где растения охотятся на людей. Ему объясняли, что в таком случае отряд, ушедший в метро, их не найдёт и погибнет; взывали к его долгу и мужеству. Но он  ничего не хотел слушать – его страхи были сильнее.

      Родионов стал серьезно опасаться. Кроме спиртовых компрессов и обезболивающего он не знал, как ещё можно лечить укус неведомого растения. Раненный выходил из под контроля, он становился агрессивным., никого не слушал и ничего не боялся. Кроме побегов, которые, как он якобы чувствовал, незаметно пролазят в вертолёт.

 

      К концу второй недели случилось ещё одно страшащее событие. Пропал Тузик. Раньше, даже если его не было видно на обзорных мониторах, постоянно двигающуюся точку можно было наблюдать на эхорадаре. Но в этот день, с самого утра, ни самого Тузика, ни его изображения на радаре не было. Спецназовцы и даже сам Родионов увидели в этом какое-то дурное предзнаменование. Просмотрели вчерашнюю запись с камер наблюдения и эхорадара. Увидели, что Тузик вечером, как ни в чём не бывало, забежал в свою «будку», но так из неё и не вышел. Родионов увеличил изображение будки. Тузик лежал там. На сколько позволяло разрешение экрана, они рассмотрели, что глаза у него широко раскрыты и мутно смотрят прямо на вертолёт. Так собаки не спят - он сдох.

      Это очень сильно встревожило уновцев. Конечно, животное-мутант могло умереть от старости или болезни, но вчерашнее его бодрое состояние не давало к этому предпосылок. Спецназовцы настояли на вылазке. Родионов согласился и даже сам решил принять в ней участие. Он и здоровый спецназовец оделись и вышли. Подошли к будке. То, что они увидели, повергло в шок. По мере приближения создавалось впечатление, что Тузик запутался в какой-то паутине или длинной траве. Но когда подошли - увидел, что десятки побегов-нитей серо-зеленого цвета буквально пронизывали трупик насквозь. Нити, обвившие Тузика, стелились по земле, разделялись и соединялись. Они шли к ближайшему кустарнику и точно также пронизывали его ствол. То же самое наблюдалось и с двумя молодыми деревцами, росшими рядом с кустарником. Нити немного блестели на солнце. Если приглядеться, то становилось видно, что они неровной паутинной полосой сходили с «трибуны» амфитеатра. По центру этой полосы шёл коричневый побег, от него эти нити и росли. Паутина ползла в стороны. Встречая на своём пути траву, кусты, деревья, другие растения, она впивалась в них и становилась с ними одним целым.

      Родионов осматривая паутину, вернулся к трупу тузика. Живот тузика впал, рёбра стали выделять ещё сильнее. Нити, в месте соединения их с трупом, слегка пульсировали и имели красноватый окрас. Не было сомнений – они пожирают труп.

      Родионов присел у края паутины. Кончики нитей едва заметно шевелились и удлинялись. Они росли, ища новую добычу. Он потянул спецназовца за руку, и они пошли к вертолёту. В вертолете, раздевшись, Родионов сразу подошёл к обзорному монитору, увеличил изображение будки, включил запись с инфракрасной камеры наблюдения. Красно-оранжевое пятно Тузика ещё в два часа ночи спокойно спало в своей будке. Потом Тузик задёргался, пытался убежать, но какая-то невидимая в инфракрасном свете сила, не отпускала его. Он упал и ещё в течении нескольких часов дёргал лапами.

      Спецназовец сообщил:

      - Я такого не видел. Сколько вылазок на поверхность в Москве делал – не разу такого не видел. И от других сталкеров про такое не слышал. Нет, реально, такого в Москве нет!

      - Я думаю, - задумчиво произнёс лётчик, - это какая-то крайняя форма мутации, возможно, что-то среднее между растениями, грибами и животными. Эти твари явно питаются органикой, убивая и паразитируя. Значит ты, браток, не ошибся (обращаясь к раненному). Оно хотело тебя съесть. Если такая дрянь залезла в местное метро – всем хана! И нашим ребятам – хана!

      Родионов не знал, что увиденный ими мутант  поглотил всех животных и паразитировал на всех растениях в радиусе нескольких километров от своего центра. Его корневища заползли в метро и захватили станции Автозоводской линии, начиная с Партизанской и восточнее.  Корневища были не так опасны, как наземные побеги. Корневища растения метрожители называли «лесом».

 

      Лес когда-то был одной маленькой мутировавшей одноклеточной водорослью, обитавшей в радиоактивной луже на задворках бывшей исправительной колонии в районе улицы Ангарской. Водоросль случайно столкнулась с другой водорослью. Обычно в таких случаях более сильная клетка поглощала менее сильную. Но сейчас было несколько по-другому. Мутировавшая клетка пробила мембрану обычной клетки, внедрила туда тонкую нить своей цитоплазмы, достигла ядра и посредством слабых электро-нервных импульсов подчинила клетку себе.  Она стала поглощать вырабатываемые подчинённой клеткой вещества. Вскоре мутировавшая клетка делилась. Потом захватила несколько других водорослей, одну или две амёбы и одну инфузорию. Все клетки были ей подчинены и управляемы посредством цитоплазменных нитей. Материнская клетка уже перестала вырабатывать питательные вещества – ими её снабжали подчинённые клетки.      Единственной ею функцией было управление несколькими десятками прилепленных к ней клеток. Водоросль, или как её потом назовут – лес, разрастался. Уже сотни, тысячи клеток образовывали одну большую колонию, соединённых нитями с центральной клеткой-администратором. Уже одной клетки было не достаточно, чтобы управлять столь большим организмом. Материнская клетка слилась более тесными связями с соседними  клетками. Начал образовываться ствол-мозг.

      Рывком в развитии леса явился первый захват многоклеточного организма – тростника, росшего прямо в луже. После этой победы темпы роста организма увеличивались. Маленькие нити, а потом и большие побеги, стали расползаться вокруг ствол-мозга, захватывая всё новые и новые растения и животных. Животные были не удобны для паразитирования – они убегали, разрывая тонкие связующие нити. Поэтому ствол-мозг выработал стратегию, по которой каждое животное сначала частично парализовалось посредством впрыснутого яда, а потом из него высасывались все питательные вещества. В отношении растений лес, как правило, ограничивался только паразитированием.

      Уже сотни тысяч, миллионы травинок, кустов, деревьев входили в гигантский конгломерат леса, опутанного толстыми и тонкими нитями. У леса появились нападающие органы – шишки, а также боевые побеги, которые могли нападать и захватывать живые организмы и достаточно быстро передвигаться на поверхности. Разросшийся ствол-мозг  уже достигал десятков тонн и давно уже раздавил материнскую лужу. Теперь мозг-ствол на девять десятых был погружен в грунт и только двухметровый уродливый холмик с сотнями отходящих от него побегов напоминал, что это – центр гибрида.

      Однажды лес попал в метро.  В полость туннелей и станций вползло корневище растения. Своими чувствительными нитями-щупальцами лес почувствовал присутствие большой массы людей. Нескольких он словил в свои сети и переваривал. Но после этого люди стали опасаться и практически не попадались лесу. Со временем, одичавшие предки будущих лесников стали поклоняться лесу, почитая его божеством, и сами носили ему свою добычу. Они подчинялись ему и так. Они стали союзниками, симбионтами.

      Лес не стал разумным. Им двигал один примитивный инстинкт – подчинить себе всё живое, что встречается на пути, и высосать из каждого нового организма все соки.

 

      После этого случая с Тузиком раненный спецназовец взбесился. Ему кругом мерещились побеги и нити, которые подбираются к нему. Он постоянно их с себя стряхивал. Он отполз в угол и, ошалело глядя по сторонам, пытался вжаться в стену. У него забрали оружие. Но за ночь, пока его товарищи спали, он перерезал себе вены.

      Спецназовца похоронили. Изменить место базирования вертолёта было нельзя – в другом месте его могли не найти уновцы, ушедшие в метро. Родионов принял решение. Он поднял вертолёт на безопасную высоту и сбросил прямо в амфитеатр половину бомбового боекомплекта. Повисев в воздухе несколько часов, пока погаснет пожар в амфитеатре, он опустил вертолет на прежнее место – на выжженную арену амфитеатра.

      Пейзаж вокруг стал ещё более зловещим: только выжженная земля, зашлакованные железобетонные и кирпичные обломки.

      После этого случая Родионов со спецназовцем  поочередно  делали обход арены. Мутант по-прежнему пытался заползти в амфитеатр. Если он пересекал линию амфитеатра, они ему отстреливали побег и обрубали нити.

      Может из-за близкого присутствия леса, может быть из-за массированного применения оружия, может быть по другим причинам, другие хищники не заходили в амфитеатр. И Родионов со спецназовцем проживали день за днём в относительной безопасности.

 

9.2.

 

      Впереди послышался звук, похожий на скрип далёкой двери, открываемой сквозняком. Юргенд, приложив особым способом руки ко рту, издал такой же звук. Это бы условный сигнал. Через несколько  минут они встретились с ещё одной бригадой, вернее тем, что от неё осталось: семеро диггеров, двое из которых были тяжело ранены.

      Бригадиром этой бригады был Гапон – невысокий диггер. Тело и лицо Гапона были испещрены шрамами и рубцами от ран, полученных в схватках с людьми и хищниками. Он сухо поздоровался с Юргендом, грустно посмотрел на Радиста и Рахманова и быстро изложил:

      - Ленточники тоже идут на юг. Их много. Сотни. Может и тысячи. Они идут всеми ходами в этой части Муоса. Они нас окружили. Нам с трудом удалось пробиться  к вентшахте и уйти от них. Как видите – не всем. Но задание выполнено. Мы нашли старый склад и захватили десять костюмов с противогазами. В схватке с ленточниками шесть комплектов утеряно. Осталось четыре.

      Бригада Гапона  выполняла свою роль в большом замысле землян. Пока остальные бригады осуществляли нападение на гнездо Восток, освобождали Рахманова и Радиста и доставляли их в юго-восточную часть Муоса, бригада Гапона напала на охраняемый ленточниками склад военной амуниции и захватила десять костюмов химзащиты. Четыре из них теперь лежали на полу в развёрнутом виде. В результате столкновения с ленточниками один костюм в рюкзаке был полностью изрублен и поврежден арбалетными стрелами. Остальные – без видимых повреждений. Светлана лично осматривала костюмы, что-то проверяя и поправляя в них. В какой-то момент она с Юргендом и Гапоном отошли и приглушенными голосами  спорили. Радист слышал упрямые высказывания Светланы: «я пойду…», «…одного не оставлю…», «…я так решила…», «…что будет - то будет…».

      Рахманов описал диггерам, где находятся вышка и вертолет. Это было вблизи станции Партизанская. Диггеры рассчитали ближайшую точку выхода на поверхность в этом месте. Диггеры никогда не выходили на поверхность, так как считали её проклятой. Это было их табу. Поэтому к мертвой сталкерше должны были идти Рахманов, Светлана и Радист. Так было задумано изначально. Но Гапон и Юргенд почему-то стали отговаривать Светлану идти на поверхность, указывая на какую-то опасность для неё. Что это за опасность – Радист узнал позже.

 

      Они одели костюмы и противогазы. Из нижнего подземелья поднялись в верхнее - в старую теплосеть. Диггеры с ними уже попрощались, так как в верхнем подземелье был слишком высок уровень радиации.  Они нашли канализационный люк, по проржавевшей лестнице вылезли на поверхность.

      Это было оптимальное время для вылазки – восход солнца. Ночные хищники ушли в свои норы, а дневные ещё не вышли на охоту. Люк открывался на Партизанский проспект – когда-то одну из крупнейших транспортных артерий Минска. Солнце зловещим кругом вздымалось над руинами, поросшими деревьями и кустарником. Было тихо, очень тихо. Радист слышал своё дыхание, тяжко пробивающееся через фильтр и клапана противогаза, слышал биение своего сердца. Разрушенный город и искалеченная мутациями природа враждебно смотрели на трёх существ, которых считали виноватыми в своих бедах. В метрах трехстах была вышка – та самая ржавая вышка, с которой вещал передатчик. До неё надо дойти.

      Они шли медленно по проспекту. Сквозь асфальтобетонное покрытие пробивались деревья, кусты и травяная поросль. Они обходили эти редкие деревья и заросли, опасаясь нападения невидимого врага. Их наблюдали – это чувствовалось. Десятки глаз или других органов чувств наблюдали, изучали и одновременно ненавидели этих давно чужих для поверхности существ.

      Через сто метров деревья полностью разломали асфальтобетон и небольшой рощей перегородили весь проспект. Интуитивно чувствовалась опасность, таящаяся в кронах деревьев. Но обойти рощу можно было только по руинам, что казалось ещё более опасным. Немного постояв, они сделали шаг к роще. Даже сквозь резину противогазов слышалось зловещее острожное шуршание в кронах, хотя ветра не было.

      Вся роща была затянута паутиной, предающей ей вид обиталища леших. Рахманов собирался ступить в рощу, но его схватила за руку Светлана. Она показала рукой на что-то, привлёкшее её внимание и направилась туда вдоль рощи.

      Это был человек. Почти в таком же, как они, противорадиационном костюме и противогазе. Он повис  на ветвях рощи, опутанный ещё более густой паутиной и полупрозрачными нитями. Его согнутые в коленях ноги касались земли. Приглядевшись, они рассмотрели, что нити, пробив прорезиненную одежду и противогаз, внедряются в тело человека, безусловно уже мёртвого. Бедняга стоял спиной к ним, он буквально повис на самом входе в рощу.

      Рахманов выхватил меч – подаренный ему диггерами трофей. Сделав несколько неумелых взмахов, он обрубил нити и побеги, оплетавшие труп. Труп упал, упал спиной назад. Стеклянные окуляры противогаза угрюмо смотрели в небо.  Радист стащил противогаз. Высохшее, словно высосанное изнутри, лицо с обвисшей кожей; мутные глаза, в которых застыл предсмертный ужас. Но Радист и Рахманов узнали погибшего. Это был уновец – именно тот уновец, которого ленточники первым осчастливили на станции Восток. Его сделали ленточником. Он на поверхности. Шёл туда же, куда и они. Ужасный вывод напрашивался сам собой.

      Потеряв его и Рахманова, ленточники направили на юг в погоню свои полчища. Но вместе с этим они сами создали экспедицию из числа других осчастливленных уновцев. Эти бывшие уновцы знали, где вертолёт. Их примут в вертолёт. Они объяснят, что с остальными произошло несчастье и летчик, уже будучи осчастливленным или ещё нет, - отвезёт их в Москву. Ленточники  начнут захват новых территорий. Этот уновец случайно попался в ловушку рощи. Вряд ли он был один. Наверняка остальные ленточники, увидев опасность, пошли в обход. Радист пожалел, что у них сейчас нет огнемёта, чтобы прожечь себе дорогу в роще. Они тоже вынуждены обходить рощу через руины.

      Когда-то это была пятиэтажка – теперь куча восьмиметровой высоты из кирпича, ломанного бетона и мусора. В костюмах было очень неудобно. Становилось жарко. Изменённый в результате Последней Мировой климат планеты сместил субтропический пояс вплоть до Балтийского моря. Они метр за метром по наклонной стене взбирались на вершину. Светлана с этим справлялась успешней, чем Радист и Рахманов. Она даже им помогала, подавая руку или подсказывая знаками, где лучше ступить.

      Из расщелины вылезла змея. Она хотела укусить Радиста, но вцепившись своими ядовитыми зубами в прорезиненную перчатку, она так и не смогла её пробить своим ядовитым зубом. Радист сбросил рептилию и спокойно подымался дальше. Они взобрались на гребень холма и увидели ещё одного человека. Он сидел между бетонными глыбами, вяло глядя на внезапно появившихся путников. В руке у него был заряженный арбалет. Он пытался его поднять, чтобы выстрелить в незнакомцев, но у него ничего не получалось.

      Человек был одет в муосовское подобие противорадиационного костюма: прорезиненный кожаный плащ, такие же кожаные штаны и сапоги. На голове – прорезиненная матерчатая шапка в виде спецназовской маски с прорезями для глаз, носа и рта, закрывающая почти всю голову и лицо. Нос и рот закрывала толстая повязка, наполненная ватином – ненадёжный противорадиационный фильтр; глаза – большие очки с герметизирующими прокладками.

      Светлана подошла к несчастному, ногой отбросила арбалет, который он всё также пытался поднять, сорвала с лица ватиновую маску, а потом очки и шапку. Это была женщина, вернее  девушка.  Радист сразу её узнал – Валентина Кожановская – дочь мёртвой сталкерши. Тоже ленточник. Она с ненавистью смотрела на врагов. У неё были явные признаки лучевой болезни, так как самодельные муосовские повязки только частично задерживали радиоактивную пыль при вдыхании. Лицо у неё было бледным, на лице и снятом фильтре – следы рвоты. Видимо экспедиция ленточников вышла на поверхность где-то далеко и шла долго – к счастью ленточники пока не знали более близких точек выхода на поверхность. Валентина ослабела, и поэтому её бросили умирать. Слабым хриплым голосом Валентина сказала:

      - Поздно… Вам нас не догнать… Вертолёт будет нашим… и Москва будет наша… Слава хозяевам.

      - Сколько ваших? Куда они пошли? Как давно здесь были?

 

 

      - Нас – легион… мы  победим… земля будет наша… слава хозяевам…

      Девушка бредила. Светлана кивнула Рахманову и тот схватил ленточницу за руки. Светлана взяла умирающую за волосы, пригнула голову и сделала надрез на шее. Из последних сил женщина дёрнулась, но Светлана уже доставала червя. Она просто бросила его в бетонную крошку, не посчитав нужным даже задавить. Она нагнулась и посмотрела ей в глаза:

      - Помоги нам!

      Трудно понять, что чувствовала женщина, после удаления из неё червя, всаженного ещё в младенчестве. Весь её разум в течении всей сознательной жизни было подчинено одной цели, которая теперь оказалась мороком. В немного прояснившихся глазах чувствовалось глубокое замешательство, растерянность. Но она сделала последнее усилие и едва слышным шёпотом произнесла:

      - Осталось пять… час назад… сперва – вышка, потом – вертолёт…

      Она ещё недолго шевелила губами, но  слов было уже не разобрать. Потом она застыла. Светлана произнесла отходную молитву, слова которой  неразборчиво вырывались из фильтра противогаза. (Радист заметил, что так Светлана молится над всеми убитыми – и над своими и над врагами). Они двинулись дальше.

      Итак, ленточников осталось пятеро. Они собираются пробраться к вышке, чтобы снять рацию, а потом к вертолёту. Видимо, в Москву должны лететь не все – ведь кто-то должен доставить рацию в Муос.

      Быстро оценили ситуацию. Вертолёт расположен в метрах двухстах за вышкой, до него было идти почти в два раза дальше. Но вышка расположена дальше от проспекта, чем вертолёт. Путь от этих руин к вышке и от вышки к вертолёту – пол-километра по кривой через руины и редколесье. До вертолёта по проспекту – триста метров по прямой и потом сто метров по руинам. Если ленточники замешкаются у вышки, есть шанс опередить их и придти к вертолёту первыми.

      Светлана, а за ней Рахманов и Радист, прошли по гребню руин дома, и снова вернулись на проспект, уже за полосой рощи. Хотелось бежать, но бежать было нельзя – слишком много шума. Они шли средним шагом, глядя по сторонам. Слева оставалась вышка.

      Из кустов выбежал ящер. Метровое пресмыкающееся быстро семенило с открытой пастью, чтобы откусить ногу одному из путников. Щелчок арбалета и пасть захлопнулась – только оперение пущенной Светланой стрелы торчит между зубов. Животное, слабея, поползло обратно в кусты. Больше местная фауна на них не нападала.

 

      Радист уже узнавал местность. Именно здесь они проходили в первый день высадки. А вот и гермоворота на станцию Партизанская, захваченную лесом и лесниками, через которую они впервые попали в Муос. Вот ложбина между холмами руин, через которую они шли к этой станции от вертолёта. Светлана, Радист и Рахманов пошли через ложбину.

      Им открылся вид на наружную сторону южной «трибуны» амфитеатра, в котором прятался вертолёт. Пять фигур карабкались туда со стороны вышки. Пять ленточников – они их всё-таки опережали. У одного за плечами – большой рюкзак, который он еле тащит на гору. Значит они уже захватили рацию.

      Светлана бросилась бежать. Теперь им тишина не к чему. Радист и Рахманов тоже побежали. Светлана направлялась прямо к подножию руин, как раз туда, где взбирались ленточники. Ленточникам до гребня руин оставалось метров десять. Они увидели бегущих, на несколько секунд остановились, обдумывая, что делать, а потом двинулись дальше. Ленточники считали Светлану и её спутников не опасными – стоит им перевалить гребень руин и они будут недосягаемы.

      Светлана бежала быстрее Рахманова и Радиста. В какой-то момент она сорвала противогаз и бросила его. Радист, подняв его, закричал: «Что ты делаешь, дура?!» Но она не слушала и бежала дальше. Светлана остановилась у ржавого остова грузовика, прицелилась и выстрелила. Первый из ленточников, который уже влез на гребень, вздрогнул, остановился, сделал два шага назад и покатился вниз.

      Радист и Рахманов подбежали к Светлане. Радист почти кричал, протягивая в руке противогаз:

      - Одень!

      Светлана, выхватила у Радиста его арбалет, вскинула его к плечу и выстрелила ещё раз. Второй ленточник согнулся и завалился на бок. Ленточники стали перекрикиваться. Их осталось трое. Они поняли, что на вершине разваленного дома они видны как на ладони и меткий арбалетчик их может запросто всех перестрелять. Втроём через ближайший оконный проём они влезли в помещение квартиры на третьем этаже дома.

      Пользуясь заминкой ленточников, Светлана взяла из рук ничего не понимающего Радиста противогаз и натянула его себе на голову. Она скомандовала:

      - Заряжайте арбалеты.

      Со стороны руин щелкнуло. Стрела, пролетев высоко над их головами, упала где-то в зарослях кустов за их спиной. Светлана с облегчением вздохнула. Ленточники отстреливаются, значит они не ушли. Значит они не нашли другого выхода из квартиры, значит они будут пробиваться через окно или ждать в квартире.

      Светлана, оценив ситуацию, указала на будку теплосети в десяти метрах от того места, где они были. Будка была развалена, но стены частично сохранились. Светлана быстро перебежала к будке. Со стороны окна – два щелчка, но стрелы прошли опять мимо. Пока неумелые стрелки перезаряжали арбалеты, Радист и Рахманов тоже подбежали к будке, и впрыгнули в дверной проём без двери. Крыша будки и верх стен обвалились. Но стена, обращённая к руинам дома, сохранилась хорошо. Светлана заняла позицию у небольшой бреши в кирпичной кладке. Отсюда окно квартиры, где засели ленточники, было отлично видно. Если ленточники попытаются выйти, им надо перелезть через подоконник и аккуратно стать на карниз под окном, а потом вдоль стены идти влево или вправо. Но тогда они станут отличными мишенями для меткой партизанки. Ленточники тоже это понимали и ничего не предпринимали.

      Радист взволнованно спросил:

      - Светлана, ты что делаешь? Зачем ты сняла противогаз…

      - Мне надо было успеть, а с этим бежать и дышать очень неудобно. Ты, Игорь, сам понимаешь, чтобы было бы, если б они перелезли на ту сторону. А мне надо было не только добежать, но и добежать без сильной одышки, чтобы метко выстрелить. Видишь – у меня получилось! Да и смертельной дозы за это время я не получила, не переживай…

      Радист понимал, что она говорит правду. Светлана, как всегда, всё правильно и чётко рассчитала. Но его сердце отказывалось принимать эту жертву храброй девушки … его девушки.

      Светлана быстро вскинула арбалет и выстрелила ещё раз. Попала или нет – видно не было. Стрела прошла именно там, где только что была голова выглянувшего ленточника. Видимо ленточники поняли, с кем имеют дело - больше они не высовывались. Рахманов спросил:

      - Что будем делать?

      Светлана, не думая, ответила:

      - Вы сейчас пойдёте в обход, а я останусь здесь…

      - Я тебя не оставлю одну!, - перебил Радист, но Светлана спокойно продолжала:

      - Вы пойдёте вдвоём, потому что идти всегда опасней, чем сидеть в засаде. Дойдёте до вертолёта, возьмёте подкрепление и нормальное оружие и придёте сюда. Со мной ничего не случится. Я здесь в безопасности, а эти (она кивнула на окно) пусть только высунутся.

      - Радист, она права!, - поддержал Рахманов, - это наш единственный шанс. Если мы уйдём все, они или перелезут или сами нас перестреляют. Да тут ведь не далеко. В обход метров двести будет. А потом мы с нашими вернёмся и выкурим этих придурков.

      Они оба говорили всё правильно. Но сердце Радиста разрывалось на кусочки. Он не хотел её оставлять одну. Рахманов потянул его за руку и они пошли.

      - Стой!

      Радист остановился и снова подошёл к Светлане. Она прижалась своей головой к его и посмотрела через две пары противогазных окуляр ему в глаза. Противогаз исказил её голос, но не повлиял на тепло её слов:

      - Я люблю тебя, Посланный…

      Игорь пошёл к пролому в задней стене будки, потом что-то почувствовал и повернулся. Светлана делала крестное знамение, крестя спину уходящего мужа. Так делали все женщины Муоса.

 

      Неведомо откуда у Радиста появились силы. Рахманов еле за ним поспевал. Солнце взошло высоко и нещадно жгло уновцев, зажатых в резину их противорадиационных костюмов. Пот тёк по лицу и по туловищу. Окуляры противогазов запотели. Они дошли до следующей ложбины в круге руин амфитеатра и стали карабкаться. Рахманов отстал. Радист спешил. Он должен успеть, должен вернуться. Светлана говорила всё правильно – опасность ей не угрожает, ленточники в мышеловке. Но что-то было в её последнем взгляде такое, что заставляло болеть сердце юноши. Случится или уже случилось что-то непоправимое. Нет, из-за трех минут без противогаза вряд ли могла произойти беда. Это что-то другое…

      Эта ложбина была менее удобна для восхождения. Два  раза Радист чуть не оборвался и не упал в пустоты между руинами. Оттуда он точно не выберется, даже если не разобьётся в результате падения. Сколько длилось восхождение: пол-часа или пол-дня, Радист не мог сказать. Он только говорил про себя: «Только бы успеть, только бы успеть!».

      Наконец он залез наверх. Радист не узнал местности. Вся поверхность Минска неживописна, но амфитеатр явился вопиющим кошмаром. Поверхность амфитеатра была выжжена и превратилась в сплошную черно-пепельную чашу. Только обугленные остовы стволов деревьев упрямо торчали, как сюрреалистические памятники.  Радист рассмотрел вертолёт, который находился на том же месте и, кажется, был цел. Что произошло в амфитеатре - не время думать об этом.

      Радист, пренебрегая осторожностью, быстро спускался вниз. Через двадцать минут он был у подножия и бежал, перепрыгивая через обугленные бетонные глыбы к вертолёту.

      Его заметили и встречали. Радостные пилот и спецназовец вышли из вертолёта с тем, чтобы поприветствовать своего. Радист грубо оттолкнул от себя пилота, который хотел его обнять, и, уже вбегая в шлюзовой тамбур, тяжело дыша, произнёс:

      - Взлетаем!

 

      Вертолёт подобрал еле шедшего Рахманова, поднялся и полетел за бруствер амфитеатра. С другой стороны трибуны он развернулся и завис на высоте третьего этажа. Пока взлетали, Радист объяснил в двух словах ситуацию. Родионов предложил пустить в оконный проём ракету, чтобы враз уничтожить ленточников. Но Радист запретил это делать. Ведь с ленточниками была бесценная рация. Да и обломки здания, вырванные взрывом, могли рухнуть на будку, в которой находилась Светлана. Спецназовец с автоматом вышел в тамбур и открыл люк. Три ленточника сидели на полу небольшой комнаты, выход из которой был завален обвалившейся плитой перекрытия. Двое были в противогазах. Наверное, это были уновцы. Один, местный, - с повязкой на лице. Уновцы, увидев вертолёт, встали, стали махать, показывая, что здесь, мол, свои. Спецназовец, подавляя в себе противоречивые чувства, прицелился и сделал выстрел. Один уновцев медленно сползал по стене, оставляя на ней кровавый след. Второй схватил арбалет, пытался прицелится, но ещё один одиночный выстрел  отбросил его к стене. Затем спецназовец выстрелил в третий раз, убив умирающего ленточника.

      Места, достаточного для посадки, здесь не было. Пилот посадил вертолёт на площадке в метрах ста от будки. Светлана видела, что происходит, что ленточников расстреляли, но почему-то не вышла на встречу уже бегущему к будке Радисту. Радист вбежал в будку. Девушка сидела на полу. В руках у неё был арбалет. Она до последнего наблюдала за окном, но теперь голова в противогазе была опущена. На комбинезоне было пятно рвоты. Её стошнило. Значит, она получила дозу. Радист схватил девушку за плечи и стал трясти. Она открыла глаза:

      - Я знала, что ты придёшь.

      Радист взял Светлану на руки и понёс из будки. Он сам себя успокаивал, вспоминая всё, что знал о радиации. Нет, она не могла за три минуты получить смертельную дозу – это однозначно. Значит, она выживет; должна выжить.

      Вопреки своей усталости, Радист не разу не споткнулся, он не мог споткнуться, потому что нёс самое ценное, что у него было в жизни. Рахманов и спецназовец, увидев приближающегося Радиста с девушкой на руках, подбежали и чуть ли не силой забрали её у ослабшего Радиста. Они быстро внесли её в вертолёт и сняли костюм.

      На лице у Светланы и на внутренней поверхности противогаза тоже была рвота. При последнем приступе у неё уже не было сил снять с себя противогаз. Светлану трясло.

      Пока Родионов доставал лекарство от радиоактивного заражения, Радист успокаивал Светлану, делясь своими надеждами:

      - Всё будет хорошо. Это временно. Ты за пару минут не могла сильно заразиться.

      Светлана, не открывая глаз, покачала головой.

      - Клапан… выпускной клапан моего противогаза не исправен. Я всё время дышала этим…

      Радист быстро схватил противогаз и посмотрел на выпускной клапан. Мембрана не прилегала к отверстию, а свободно болталась. Он не хотел этому верить:

      - Ты это знала? Ты знала, что противогаз неисправен? Но почему ты ничего не сказала? Зачем ты пошла с нами?

      - Сам видишь, без меня вы бы не справились. А если б я сказала или одела повязку вместо противогаза, ты бы меня не взял. Ведь правда?

      Она вымученно улыбнулась, но потом гримаса боли пробежала по её лицу. Светлане становилось хуже. Радист вспомнил тот спор между Светланой, Юргендом и Радистом, когда они не хотели её отпускать. Они знали, что один из трёх противогазов – не исправен. Но Светлана сознательно шла на верную смерть, выбрав себе именно неисправный противогаз. Она поставила себе последнюю задачу – довести Радиста до вертолёта. Она её выполнила и теперь умирает…

      У Радиста на глаза навернулись слёзы. Родионов сделал укол лекарства и обезболивающего прямо в вену. Но это уже не могло ей помочь. Несколько часов без противогаза в Минске неминуемо влекут необратимое разложение желудка, лёгких и костного мозга человека.

      От обезболивающего Светлане стало немного легче. Она открыла глаза и взяла Радиста за руку. Он слегка сжал в руке её пальцы. Они не сводили друг с друга глаз. Она произнесла последние слова:

      - Благослови тебя Бог, мой Посланный.

      Её указательный палец провёл две перекрёстные черты по ладони Радиста. Это было крестное знамение. Светлана закрыла глаза.

 

      Земля. Небо. Руины. Вертолёт. Пилот и спецназовец. Всё в миг исчезло. Всё вокруг растворилось в невиданной вспышке боли, эпицентром которой явилось юное сердце Радиста. Он не плакал. Он выпал из бытия, вместе с этим милым созданием, которое любил больше жизни. Эта вспышка выжгла Радиста изнутри, враз уничтожив все страхи, желания, сомнения. Она не поделила его жизнь на «до» и «после». Этот раздел был давно – ещё на Тракторном, когда Светлана впервые к нему подошла возле Катиной квартиры. А теперь закончилось «после». Дальше нет жизни. Единственное, что осталось – это цель. Цель которой жил человек, холодеющую ладонь которого он держал в руке. Ради этой цели она пожертвовала собой, она пожертвовала своей молодостью и любовью. Теперь эта цель – цель Радиста. Радист становится Идущим к Цели. Он становится Посланным. В нём нет больше ничего, кроме этой цели и смутной надежды на обещание Светланы встретить его после смерти…

 

 

9.3.

 

      - Радист, пора, - пробубнел сквозь противогаз Рахманов.

      Они стояли возле холмика рыхлой земли. Радист не позволил Светлану забросать обломками бетона. Он вырыл ей могилу в земле и похоронил, как хоронили когда-то давно. Он не произнёс не слова.

      Рахманов, пилот и спецназовец, не узнавали вчерашнего пацана. Это уже был другой человек - юношеское лицо превратилось в кусок стали.

      Радист вернулся со всеми в вертолёт. Разлили по кружкам спирт и, помянув усопшую, выпили. Радист не притронулся к кружке. Он подошёл к оружейной стойке и взял АКСУ. Из ящика под стойкой достал запасной магазин, несколько жмень патронов, гранаты, которые небрежно ссыпал в свой вещмешок.

      Его друзья растерянно смотрели на его сборы. Потом Рахманов осторожно спросил:

      - Ты куда собрался?

      - Я иду в Муос.

      - Зачем?

      - Отнесу передатчик – он принадлежит им.

      - Ты с ума сошёл! Радист, сядь, остынь. Я понимаю, погибла твоя девушка. Она – герой. Она спасла меня и тебя. Но твоя жертва – бессмысленна. Мы вернёмся в Москву и организуем новую экспедицию.  Общими силами мы поможем нашим новым друзьям. А что ты можешь один? Или ты уверовал в то, что ты – Посланный?

      Радист молчал.

      - Радист, не дури... Поверь мне, взрослому мужику… В юношестве всегда так кажется, что первая любовь – она же и последняя. Но потом ты встретишь другую девку, и всё забудется…

      Радист сделал шаг на встречу Рахманову. Рахманов не на шутку испугался. Он понял, что сказал лишнее… Это был не влюблённый пацан, который переживает расставание со своей пассией. Это был взрослый мужчина, который потерял свою жену… Радист молча, в упор, посмотрел в глаза Рахманову, отбив ему этим взглядом желание говорить, потом отошёл и стал собираться дальше…

      Спецназовец, взяв свой вещмешок, сказал:

      - Я иду с ним.

      - Не, ну вы оба подурели что ли? А тебе-то что там делать?

      - Там погибли все мои друзья. И я не знаю почему, но мне кажется, что прав парень, а не ты.        И я должен ему помочь…

      Рахманов снова хотел парировать, но его перебил Родионов:

      - Оставь их. Они знают, что делают.

 

      Радист хотел идти пешком, но Родионов его остановил. Из памяти компьютера он извлёк карту довоенного Минска с обозначением станций метро. Радист посмотрел на названия станций и тыкнул пальцев на «Тракторный завод». Он хотел вернуться туда, где начиналось  его недолгое счастье.

      Родионов поднял вертолёт. Намётанный взгляд пилота в поросших редколесьем руинах определил расположение улиц и других ориентиров. Вертолёт завис над руинами центральной проходной тракторного завода. Кругом были очищенные от леса и обломков площадки, удобные для посадки. Но Радист запретил приземляться:

      - Это – картофельные поля. Не надо их портить.

      Вертолёт завис над тропой разделявшей картофельную грядку и маковое поле. Спецназовец и Радист спустились по лестничному трапу. На них смотрели испуганные жители Верхнего Лагеря Тракторного. Три десятка мужчин и женщин в самодельных противорадиационных костюмах и с ватиновыми масками на лицах, осуществляли последнюю прополку картофеля, очищая его от свирепых мутировавших сорняков.

      Поля были огорожены заборами из железобетонных плит, металлическими штырями и деревянными колами, вкопанными в землю. Увидев невиданный доселе вертолёт, Партизаны похватали арбалеты и были готовы выстрелить. Они не могли отступить – это значило бы оставить урожай неведомому врагу. Радист, подняв руки, произнёс:

      - Партизаны! Мы пришли с миром. Мы - уновцы, которых вы знаете!

      Старший из этой группы грубо ответил:

      - А почём мы должны вам верить?

      До боли знакомый голос партизанки, снял недоверие:

      - Игорь?! Здравствуй, Игорь!

      К нему подошла девушка с тяпкой в руке. Лица за маской видно не было. Радист не хотел верить догадке:

      - Катя?

      - Да, я.

      Почему-то к этой женщине-ребёнку, которая его когда-то назойливо домогалась, он испытывал почти братские чувства. Этот человечек – житель той станции и того времени, где и когда ему ещё было хорошо, где у него всё самое лучшее было впереди. Он обнял Катю:

      - А почему ты тут?

      - Да я сама попросилась. Детки мои умерли. Заболели и умерли. Их Боженька забрал. И я хочу быстрее к ним. А убивать себя нельзя – это грех. Вот я сюда и попросилась…

      Комок подступил к горлу Радиста, а Катя спокойно продолжала:

      - А ты как? Светлана погибла, да?

      - Ты знаешь?

      - Да вчера диггеры приходили в Нижний Лагерь. Рассказывали, что она тебя сопровождать пошла, и что шансов вернуться живой у неё нет. Они боялись, что ты улетишь домой к себе. А ты вот к нам идёшь. Так?

      - Так. У меня здесь дела…

      - А-а-а. А Купчиха говорила, что Светлана влюблена в тебя и считает тебя Посланным. Ты и вправду Посланный?

      - Не знаю.

      - Ну ладно, я вас провожу в Нижний Лагерь. А мне работать надо…

      Радист повернулся к вертолёту и махнул рукой. Вертолёт, сделав круг, улетел. Радист со спецназовцем пошли за Катей.

 

      Рахманов, глядя на приборы, обратил внимание, что они направляют не на северо-восток, а на юг. При этом Родионов явно изучал лежавшую под ним поверхность разрушенного города.

      - Мы не в Москву летим?

      - Пока что нет. У меня здесь есть одно дело.

      Родионов вернулся к их месту стоянки, к выжженному амфитеатру. Вертолёт завис, и Родионов изучал поверхность. Вот, под одному из склонов стелется побег с отходящими от него тысячами нитей, которые поблескивают на солнце. Сюда он со спецназовцем каждый день ходил, чтобы пресечь дальнейший рост в их сторону хищного растения. Родионов, на предельно низкой высоте, на малой скорости летел над этим побегом. Побег, по мере приближения к началу, утолщался, с ним соединялись ветви, расходившиеся в разные стороны, захватывая наземный Минск. Уже ветвь достигла метровой толщины. Наконец, Родионов увидел ствол-мозг. Это была огромная серо-чёрная глыба размером с одноэтажный дом, погружённая большей частью в землю. От неё, как лучи от солнца, в разные стороны расходились наземные побеги. Именно она была центром этого многотонного плотоядного растения, убившего Тузика, спецназовца и тысячи других животных, а также подчинившая миллионы растения от мельчайших травинок до больших деревьев. Её рост ничем не ограничен. Возможно, когда-то оно доползёт до Москвы.

      Родионов нажал на пуск и две тяжелые ракеты отделились от вертолёта. Через секунду прогремел взрыв. На месте ствол-мозга дымилась черная яма. Куски ствол-мозга и оторванные концы побегов горели. Родионов огляделся и увидел, как задёргались отходящие от основных побегов щупальца. Родионов не знал точно – убьёт ли это монстра. Он сделал, что мог, и теперь с облегчением направил вертолёт к Москве.

 

      Рахманов угрюмо смотрел на монитор, по которому пробегали однообразные пейзажи. Он не был трусом. Он говорил Радисту и спецназовцу именно то, что думал. Рахманов искренне считал бессмысленным поступок этих двух москвичей, которые с двумя автоматами спустились в Муос. Он действительно рассчитывал на повторную победоносную миссию москвичей, которые, вооружившись до зубов и уже знающие об опасностях Муоса, освободят местных жителей.  Нет, про секретную часть своего задания он уже не вспоминал. Удивительно, но у него, когда-то успешного интригана-дипломата, эти инструкции полностью затёрлись в голове теми впечатлениями, которые произвели на него картины Муоса. Он думал только о великом взаимовыгодном сотрудничестве двух миров. Осуществится давняя мечта Рахманова. Умом он чувствовал, что эти рассуждения – логичны и правильны.

      Но почему-то на душе было так гадко! Почему-то гибель этой девчонки что-то перевернуло и в нём самом. Почему-то в поступке Радиста была какая-то своя, другая правда. Нет, он непременно вернётся в Муос. Он поможет этому миру, а, если и нет, то заберёт Радиста. Ему хотелось стать другом этого постаревшего за один день пацана. Рахманов верил, что  будет так.

      Но Рахманов не знал, что в Полисе сменилась власть. Он не знал, что их миссию признали сущим расточительством. Он не знал, что ему предстоит долгие месяцы обивать пороги чиновников Полиса, Красной Линии и прочих новомосковских государств, чтобы убедить их в необходимости повторной экспедиции, но его не захотят слушать.  Особенно после того, как он расскажет про ленточников.

      Рахманов не знал, что от отчаяния и чувства вины перед оставшимися в Муосе он пойдёт добровольцем в сталкеры и погибнет уже при первой вылазке на поверхность…

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com