1. Москва
  2. Минск
  3. Партизаны
  4. Нейтралы
  5. Центр
  6. Америка
  7. Ленточники
  8. Диггеры
  9. Поверхность
  10. Посланный
 
МУОС : ЧИСТИЛИЩЕ
(продолжение)


 

 

6. АМЕРИКА

 

6.1.

 

      Морской пехотинец Рэй Славински был очень удачлив. Учебка, Ирак, военная академия, Афганистан – ему везде везло. Он не разу не был ранен, и к своим двадцати семи уже имел две полных колодки наград. Но главной его гордость - это М16 – автоматическая винтовка, на прикладе которой он делал зарубки. Их было двенадцать – стольких врагов он убил. Всё по-честному: он именным кинжалом делал зарубки на прикладе автомата только в том случае, если был уверен, что враг был убит и был убит именно им. Поэтому реальный счёт его заслуг (убитых и раненных) был в два-три больше. Да и зарубки он ставил только при убиении вооруженных врагов. После того, как он в одном кишлаке расстрелял во время зачистки психованную пуштунку, поцарапавшую ему лицо, а затем и ее сына-подростка, который увидев смерть матери, пытался ударить его какой-то палкой, - он зарубок на прикладе не ставил. После этого случая было расследование, которое закончилось лишь тем, что Рэя переправили на военную базу в Литву. Это маленькое балтийское государство ни с кем не воевало и поэтому жизнь у Рэя потекла спокойная и размеренная. Тем более, что командир базы в городке с трудновыговариваемым литовским названием, скоро собирался на пенсию. И других кандидатов на его место, кроме Рэя, просто не было.

      Когда на их базе стали строить бункер, Рэй посчитал это глупостью. Когда объявили тревогу и командование отдало приказ занять бункера, убежища и укрытия, Рэй, как и все, забежал в недостроенный ещё бункер, считая это временным неудобством. Их городок и их базу не бомбили. Связи с военным руководством не было.   Сквозь гудящую какофонию помех изредка пробивались голоса радиостанций, главным образом Южного полушария. Из обрывочных сведений не возможно было понять, кто и из-за чего начал эту войну. Но Рэю сразу стало понятно, что прежнего мира уже нет. В отличии от наивных солдат и младших офицеров, которые были уверены, что за ними скоро кто-то приедет и куда-то увезёт, Славински первым понял, что помощи им ждать уже неоткуда.

      Ночью они с целью разведки поднялись из бункера в защитных костюмах на поверхность. В стороне, где был Вильнюс, стояло зарево от пожаров. Уровень радиации неуклонно увеличивался. Возле базы метались растерянные литовцы – они, очевидно, хотели получить от военных разъяснения или помощь. Увидев, что военные одеты в скафандры, литовцы стали что-то кричать на своём, женщины плакали. Пошёл дождь. Это был необычный дождь – дождь с радиоактивной гарью и пеплом. Даже в скафандре было опасно оставаться. Они вернулись в бункер. Когда Рэй, замыкая строй разведчиков, закрывал люк бункера, он увидел, что одну литовку тошнит.

 

      Шли дни. Через неделю литовцы нашли шлюзовую будку спуска в бункер и начали стучать во внешнюю дверь. Какая-то школьница на ломанном английском просила впустить их в бункер. Эти призывы, понятное дело, игнорировались. Потом местные начали чем-то стучать по массивной двери, явно пытаясь её взломать. Рэй, не дожидаясь согласования с командиром базы, принял решение. Он, и ещё три морпеха, облачившись в защитные скафандры, поднялись в шлюзовую будку. Рэй, открыв дверь, хотел жестко потребовать оставить территорию базы, но литовцы начали ломиться к ним. Их было человек тридцать. Многие держали на руках детей. У большинства проявлялась лучевая болезнь, у некоторых на лице и руках были язвы. Они молча и настырно проталкивались в будку. Рэй хорошо знал инструкции: посягательство на военный объект даёт право на открытие огня. Он отдал приказ стрелять и сам произвел несколько очередей в упор со своего верного М16. Семеро местных упали у двери будки, остальные испуганно отшатнулись. Только теперь Рэй обратил внимание, что стрелял только он. Бывшие с ним солдаты не произвели не одного выстрела и теперь недоуменно смотрели на него сквозь стекла шлемов.      

      Командир базы, полковник Моррисон, последнее время занимался тем, что опустошал спиртовые запасы бункера. Узнав о «подвиге» своего заместителя, он, пьяным голосом безапелляционно заявил ему в глаза:

      - Славински, вы – дурак!, - но никаких действий не предпринимал. Он остался сидеть в своем кабинете, тупо и пьяно вглядываясь в фотографию своей семьи, которая осталась в Индианополисе. Ночью полковник застрелился. Рэй стал командиром базы.

 

      Прошло пол-года. Городок вымер. Никто не нарушал покой бункера. Правда стали появляться какие-то странные животные и птицы. Один раз не вернулись три человека, ушедшие в разведку в город. Следующий разведотряд нашел их скафандры, измазанные жёлтой слизью.

      В бункере тоже было не хорошо. В замкнутом пространстве солдаты и офицеры сходили с ума: драки, самоубийства, сумасшествия. Для наведения порядка Рэй сначала практиковал аресты, потом расстрелы, а однажды ему пришла гениальная мысль – выгонять провинившихся без скафандров на улицу. Это было очень поучительно для других. Казнённый солдат, медленно умирал, скуля и плача у будки бункера и его причитания долгое время были слышны на верхних ярусах бункера.

      Кончались припасы. Заканчивались противорадиационные фильтры. Грунтовые воды подмыли одну из стен недостроенного бункера и теперь на нижнем ярусе по щиколотку воды. Связи с внешним миром не было. Рэя боялись, но он чувствовал, что в один прекрасный момент его просто задушат. Рэй серьёзно уже задумался, что и его жизнь даёт трещину.

 

      База была расположена недалеко от белорусской границы и собственно основной задачей базы в случае войны являлось десантирование в Беларусь, перекрытие транспортных коммуникаций, уничтожение инфраструктуры и ПВО и ожидание основных сил для освобождения территории от противника.  На базе имелся свой советник по белорусскому вопросу – Александр Заенчковский. Заенчковский раньше был директором одного из мясокомбинатов на минщине. Проворовался, в отношении него возбудили дело и уже собирались арестовать, но не успели. Заенчковский эмигрировал в Литву, провозгласил себя «борцом за свободу», притесняемым «тоталитарным режимом», получил политическое убежище, неплохое пособие для политического беженца и иммунитет от выдачи белорусской стороне. Он устроился на работу на военную базу, как «консультант по белорусскому вопросу». Платили не так, чтоб уж очень, но и нет так, чтоб уж и совсем. Работа, к тому же, была непыльная: объяснить некоторые особенности белорусского менталитета, посоветовать, как можно быстро и дёшево навредить белорусской экономике и т.д.

      Когда завыли сирены, Заенчковский побежал в бункер. В сутолоке не заметили, что в бункер пробрался невоенный. Когда разобрались, его притащили к пьяному Моррисону. Последний тупо посмотрел на собачье-преданное лицо Заенчковского и вяло махнул рукой: «Пусть живёт!». Заенчковского оставили, и он стал в бункере мыть полы, убирать туалет, делать прочую черную работу, которой, впрочем, здесь было не так и много.

      И вот, когда Рэй мрачно сидел в кабинете командира, к нему вошёл адъютант. Тот сообщил, что хочет на прием попасть «этот русский». Но сейчас это было хоть каким-то отвлечением от течения чёрных мыслей.  Заенчковский зашел и начал докладывать очень быстро, чтобы успеть выговориться до того, как его выгонят. Он сообщил, что будучи директором мясокомбината, он однажды, выполнял странный госзаказ. Заказ делало военное ведомство с аббревиатурой, которую он теперь уже не помнит. Необходимо было произвести огромное количество тушенки для долговременного хранения. Оплачивался заказ хорошо. Он познакомился с представителем заказчика – каким-то подполковником и так получилось, что они решили вместе отметить удачную сделку (Заенчковский не упомянул, что вместе с подполковником они похитили две машины секретной тушенки – и обмывали именно это событие). И вот уже пьяный подполковник ему рассказал, что Беларусь готовится к войне, что в Минске, на основе метро и прочих подземных коммуникаций формируется грандиозная система подземных убежищ, и что этот заказ – именно в подземные склады.

      - Так вот, если бы попасть в Минск и в минское подземелье, можно было бы освободить остатки белорусского народа от тоталитаризма и принести к ним свет демократии, а заодно взять под контроль некоторую часть продовольствия подземных убежищ! - пафосно закончил рассказ Заенчковский.

      Слушая Заенчковского, Рэй начал приободряться. Да, ведь у них в подземных ангарах стоят вертолёты, в бункере остались летчики. У Рэя зачесались руки от предвкушения новых побед. Рэю пришло в голову, что он – единственный человек в этом бункере, который может и должен навести порядок не только в нем, но и на поверхности. Рэй произвёл Заенчковского в лейтенанты, дал ему должность «Советник» и теперь Заенчковский стал его правой рукой.

 

      Сообщение о предстоящей операции ободрило солдат. Тысячный контингент уже мечтал о том, как они заживут в роскоши минского метро. Как благодарные минчане, а главное минчанки, будут буквально виснуть на шеях своих освободителей. Всем надоел этот дурацкий тесный бункер. Морпехов последнее время пугало уменьшение дневного рациона, не говоря о том, что кофе и курево уже давно закончились; да и всё прибывающая вода на нижнем ярусе порядком раздражала.

      Рэй сам отобрал лучших морпехов для первого десантного отряда. Четыре десантных вертолета в сопровождении трёх «Апачи» покинули базу. Семьдесят сорвиголов весело гомонили и шутили под громкую боевую рэп-композицию. Не портил настроение унылый зимний пейзаж за бортом вертолётов. Во флагманском веротёте летел Рэй и его незаменимый помощник - советник Заенчковский.

      Заенчковский, который  хорошо знал Минск, не узнал город, вернее то, что от него осталось. Эскадрилья долго кружила над мёртвым городом - Заенчковский не мог сориентироваться в расположении улиц. Наконец он ткнул пальцем ориентир, и семь «стрекоз» приземлились в центре широкой улицы. Одевшись в противорадиационные скафандры, морпехи высыпали из вертолётов.

 

      Рано утром они постучали в гермодверь станции метро Молодёжная. Из-за двери удивлённо спросили, кто стучит. Заенчковский ответил, что свои. Люк открыли. В верхнем помещении была большая скученность. В основном старики, инвалиды, больные. Оттолкнув в сторону хилых, ничего не понимающих «защитников» верхних помещений, подошли к следующей гермодвери и вошли в нижние помещения. Без единого выстрела разоружили немногочисленный отряд местной службы безопасности, вооружением которого являлись главным образом пистолеты и уже входившие в моду арбалеты. Провозгласили станцию территорией Соединённых Штатов.

      Огромных запасов провизии, о которых говорил Заенчковский, здесь не нашли. Не встретили они и особой радости на лицах минчан от прибытия освободителей. Хотя, по правде сказать, и огорчения их приход не вызвал. Таков уж менталитет белорусов, определение которого содержится в одном белорусском слове «памяркоуныя», не имеющего дословного перевода не на один язык в мире. Смысл этого слова можно отдалённо отражает целый коктейль понятий таких как «спокойные», «равнодушные», «терпеливые», «флегматичные» и т.д. Жители Молодёжной были измучены борьбой за выживание, кроме того, они были не очень-то довольны последними решениями властей Муоса и поэтому смену власти встретили почти равнодушно.

      Хорошо вооружённый отряд морпехов двинулся в направлении Фрунзенской. Разоружили ничего не понимающих дозорных на входе в станцию. Эта станция была похожа на Молодёжную, и захват станции прошёл по тому же сценарию. Что-то пошло не так на выходе с Фрунзенской. Несколько военных минчан успели покинуть станцию. Они объединились с дозором на выходе из станции, послали двух посыльных на Немигу, а сами организовали заслон. Восемь защитников, оружием которых были один автомат, четыре пистолета, три арбалета и несколько ножей, вступили в неравный бой, который длился десять минут. Несколько выстрелов с армейских гранатометов уничтожили дозорных, не успевших даже ранить ни одного из противников.

      Предупреждённые Немиговцы готовились встретить врага, не зная впрочем ничего ни об их численности, ни об их вооружении, ни об их происхождении. Они успели создать слабенькую баррикаду в туннеле на подступе к станции. Однако уже через час, неся потери, под шквалом пулеметно-автоматного огня, выстрелов снайперов, перемежающихся с разрывами гранат и огнемётными струями, они отступили на станцию. Американцы, ворвавшись на станцию, стали палить без разбора. Гибли мирные жители. Началась паника. Люди стали тесниться в туннель и даже подыматься в верхние помещения. К вечеру сопротивление было сломлено. Довольный собой Рэй Славински, поблагодарил солдат за службу, выставил заслоны и разрешил своим морпехам отдых до следующего дня.

 

      Учёный Совет был в растерянности. Штатские ученые не знали, что делать в такой ситуации. И поэтому чрезвычайные полномочия были переданы в руки Виталия Шевчука – главного администратора  внутренней безопасности Муоса. Последний объявил всеобщую мобилизацию бывших военных, сотрудников МВД и МЧС. В течении ночи удалось собрать отряд из семидесяти человек, который выдвинулся в помощь гарнизону Октябрьской. Этой же ночью эскадрилья вертолётов ВМС США ушла в Литву, на базу, за новой партией морпехов. Прибывшее утром подкрепление сразу было переброшено на подступы к Купаловской. К обеду американцы с почти двойным перевесом в численности и многократным перевесом в вооружении столкнулись в туннеле со сводным отрядом Муоса. Бои длились до поздней ночи. Защитники Купаловской частично отступили через Большой Проход на Октябрьскую, частично по Автозаводской линии – на Первомайскую. Рэй знал от Заенчковского, что связка станций Октябрьская-Купаловская является ключевой в Минском метро и поэтому приказал любой ценой получить контроль над этими станциями. К утру была сдана Купаловская.

      Третий рейс с морпехами прибыл в Минск. Отрезанный от Центра Юг, не смог противостоять американцам и уже через неделю Рэй отмечал «освобождение» крайней станции автозаводской линии. По приказу Виталия Шевчука гарнизоны со всех станций были собраны в один полк. Теперь двухстам морпехам противостояло триста плоховооруженных солдат Муоса. Славински решил не вступать в бой с основными силами местных до достижения подавляющего численного превосходства, направить основные силы на Восток. На «освобождение» ослабленного внутренними неурядицами и голодного Востока у него ушла неделя.

      Славински готовился к последнему победоносному удару по силам Центра, уже предвкушал, как объявит себя Императором Муоса, но в результате стечения ряда обстоятельств его мечтам было не суждено сбыться.

 

6.2.

 

      Был самый пик ядерной зимы. Вьюги и сильный ветер в течении месяца не давали забрать очередное подкрепление с базы в Литве. Не смотря на предупреждение летчиков, Славински потребовал у них осуществить вылет, но через час после взлета лётчики с трудом посадили машины обратно в Минске, возле импровизированной авиабазы у выхода со станции Фрунзенской. Они под страхом расстрела  отказались лететь в таких погодных условиях. Один «Апач» и один «десантник» не вернулись после этой попытки исполнить приказ Славински. Славински был вынужден ждать улучшения погодных условий.

      Тем временем Виталий Шевчук избрал привычную для белорусов тактику партизанской войны. Не смотря на то, что среди жителей захваченных станций оказались предатели, никто из них в полной мере не знал расположением коммуникаций Муоса. В Центре же находилась довольно подробная карта этих коммуникаций.  Шевчук посылал по коллекторам, подземных ходам, канализациям небольшие разведывательно-боевые отряды, которые осуществляли внезапные нападения на дозоры и небольшие отряды американцев.

      В течении первых нескольких дней с момента избрания новой тактики, морпехи потеряли в мелких стычках больше людей, чем за время всей «освободительной» компании. В плен взяли несколько американцев, которые под пытками сообщили о происхождении «освободителей», а также об их численности, вооружении  и целях. Славински, в свою очередь, под страхом изгнания на поверхность запретил своим солдатам передвигаться или квартироваться группами менее, чем по десять человек.

      Наконец, наступило долгожданное для морпехи улучшение погоды. Однако очередной рейс на базу не привёз подкрепление. Растерянные лётчики сообщили, что, прилетев на базу, они увидели разваленную будку входа в бункер, сорванный люк бункера. В самом бункере они не нашли  ни одного живого или мёртвого солдата, только разбросанную униформу, вымазанную вонючей жёлтой слизью. Кто убил весь гарнизон – осталось загадкой.

      Славински немедленно вызвал к себе Заенчковского. Советник занялся созданием местной полиции, которой дал название Белорусские Национальные Силы. БНС набиралось из жителей Муоса, присягавших на верность Американскому правительству. Идейных бэнээсовцев было немного, в основном шли в полицию из-за повышенного пайка. Славински от Заенчковского потребовал немедленно увеличить численность БНС и создать штурмовые отряды для участия в боевых операциях по взятию Центра. На Ближнем Востоке («Площадь Победы» и «Академия Наук») начались возмущения новыми порядками и по требованию Славински, их подавлением занималось БНС. Начались массовые расстрелы и изгнание на поверхность. Для того, чтобы попасть в элитные штурмовые отряды БНС, кандидат должен был расстрелять хотя бы одного непокорного. Были такие, кто соглашался.

      Славински предпринял несколько попыток взять станцию «Площадь Независимости», но каждый раз, с большими потерями должен был отступать. Он набирал новых рекрутов в штурмовые отряды, всё увеличивая их численность. Регулярные рейсы на литовскую базу обеспечивали отряды оружием, но центровики не давали продвинуться в туннеле не на один метр.

      Увеличившаяся численность армии, требовала повышенных ресурсов. Славински установил своим декретом обязательный 16-часовой рабочий день. Для обеспечения повиновения, он ввёл феодальную, вернее даже рабовладельческую систему управления. Каждому морпеху и бэнээсовцу в собственность было отдано по 20-30 человек местных и поставлена норма в получении товаров и продовольствия. В свободное от службы время они обеспечивали выполнение «плана». Выполнив план и сдав требуемый продукт, они имели право делать со своими рабами всё, что угодно. Подконтрольную часть метро Славински разделил на штаты – каждая станция  являлась отдельным штатом во главе с губернатором. Себя Славински провозгласил Президентом. То, что президент - должность избирательная, Славински не смущало.

      И без того нелегкие условия жизни в Муосе, в американской части стали невыносимыми. Одуревшие от власти феодалы стали издеваться, насиловать, мучать и убивать своих рабов. Они спровоцировали выход наружу ещё одного глубоко спрятанного в душе, но неотъемлемого проявления белорусского менталитета: однажды «памяркоунасць» белорусов истощается и "тады яны моучкi бяруць зброю" [Бел.: тогда они молча берут оружие]. Причём это делают всем народом, от мала до велика. И бьются до смерти, не зная страха и не давая пощады врагам и предателям. И тогда земля горит под ногами врагов. И такое уже было не раз.

      На Партизанской началось стихийное восстание, которое возглавил Дед Талаш.  В считанные дни восстание охватило Юго-Запад. Практически всё население восставших станций, вооружившись отнятым у американцев стрелковым оружием, арбалетами, копьями, арматурой, с лютой ненавистью уничтожали вчерашних хозяев. Беспрецедентный поход Деда Талаша по поверхности и уничтожение всех вертолётов, захват Фрунзенской, уничтожение склада боеприпасов, впервые повергли Славински в панику. Он уже считал, что война им проиграна. Но сдаваться  не собирался.

 

      В одном из последних рейсов, по требованию Славински, с базы в Литве был привезен ядерный заряд. Стакилотонная дура была предназначена для самоуничтожения базы при непредвиденных обстоятельствах. Сначала Славински толком не мог объяснить себе, зачем ему нужна эта бомба. Но теперь он восхитился своей мудростью. По его поручению бомба на велодрезине была отвезена на Октябрьскую незадолго до отступления американцев с этой станции и заложена в тайнике. Все «минёры» по его требованию были расстреляны – лишние свидетели ему были не нужны. Славински ласково поглаживал чемоданчик – радиоуправляемый привод бомбы. Если партизаны и центровики дойдут до его кабинета, он, не задумываясь, приведёт заряд в готовность и нажмёт красную кнопку. И этому грёбанному метро будут кранты!

      Октябрьскую взяли центровики, партизаны – Купаловскую. Но они не объединились в полной мере. Партизаны отказались признавать юрисдикцию Центра, объявив весь Юго-Запад независимой Конфедерацией. Между Учёным Советом и Советом Партизанских Командиров произошёл конфликт. Они так и не объединились для того, чтобы сделать решающий удар по Америке. Долгие месяцы ожесточенных боёв  между тремя сторонами происходили в районе Купаловской и Октябрьской. Большой Проход и сама Купаловская переходили из рук в руки.

      Наконец, уставшие от войны стороны, подписали Конвенцию, переименовав Купаловскую в Нейтральную и объявив её буферной зоной. Восстановился зыбкий мир.

 

      Рэй не считал себя побеждённым. Он часто посмеивался, вспоминая, какой чудный заряд лежит на Октябрьской. В любой момент он может стать победителем! Ну и что, если он тоже погибнет! Он сделает этих тупых белорусов, покажет им, что такое настоящий американский парень!

      В мирной жизни Рэй тоже нашёл себя. Он установил жесткий рабовладельческий строй. У него было много наложниц. Любая женщина, девушка или даже девочка в Америке принадлежали ему. Двух или трёх, которые не проявили в течении ночи достаточно страсти и любви к своему Президенту, он попросту отправил наверх. Ему докладывали потом, что девушки просились назад, заверяли, что исправят свою ошибку, что они  любят своего Президента. Но было поздно - Президент Рэй Славински не менял своих решений.

      Он был всегда уверен в своей правоте. Ничто не могло поколебать его самолюбия. Если бы не одно обстоятельство.

 

      В расширении подземного коллектора, в который некогда была спущена река Немига, недалеко от одноимённой станции метро, был расположен Свято-Ефросиньевский монастырь. Его основал сразу после Последней Мировой отец Тихон – священник из одного из минских православных храмов. Сразу после войны и в последующем многие в Муосе искали спасения в Боге. Люди шли в монастырь, причём уже не было разделения на православных, католиков и протестантов.

      Монастырь был разделён на две части: мужскую и женскую, в военной палатке была обустроена церковь. При монастыре была небольшая церковная школа, больница и гостиница для паломников. Монастырь обеспечивал себя сам: имел небольшую ферму; послушники и послушницы должны были по-очереди подыматься наверх и возделывать картофель. Со временем монастырь вырос в поселение с численностью до двухсот человек. Из-за пусть не частых, но обязательных, походов наверх, монахи и монахини редко доживали до сорока лет. Отец Тихон, не смотря на возражения паствы, тоже подымался наверх и выполнял в соответствии со своей очередью работы по возделыванию картофеля. Но ему уже было за восемьдесят, а выглядел он вполне здоровым. С отцом Тихоном были связаны и другие чудеса: он исцелял больных (даже от лейкемии), во время сорокадневных постов вообще не ел и не пил и оставался жизнеспособным, по его молитвам урожай картофеля на монастырском поле был, как нигде, велик. Но главным чудом было сам факт существования монастыря. Ни один человек с оружием не мог войти в коллектор Немиги и подойти к монастырю. Монастырь обходили стороной диггеры, змеи, а потом и ленточники. Ни один агрессор никогда не пытался подойти к монастырю. Даже рабовладельцы-бэнээсовцы, руки которых были по локти в крови, боялись и думать плохо про эту обитель. Необъяснимым образом эта боязнь передалась и морпехам. И опять же, чудом, Президент Славински долгое время не обращал внимание на отшельников.

      Но вот однажды, когда ему доложили, что один из бэнээсовцев, якобы, впал в религию, распустил всех своих рабов, раздал всё своё имущество и ушёл в монастырь, Славински вскипел:

      - Достать его оттуда и казнить! И монастырь этот ко всем чертям взорвать!

      Когда на следующий день он вызвал своего адъютанта и спросил, где беглый бэнээсовец, тот ответил, что отряд, посланный за ним, вернулся ни с чем. Весь отряд был обезоружен и приведён к нему. Бэнээсовцы в ответ на его расспросы, презрительные высказывания и даже на его удары, стояли молча, понурив головы, ни в чем не оправдываясь и ничего не объясняя. Они в этот же день были отправлены в верхние помещения, их рабы и жены были распределены между другими рабовладельцами.

      Славински послал семерых морпехов, но по дороге в монастырь на них напал змей и вернулись только трое. Тогда Президент лично, взяв с собой самых надежных американцев, вышел в направлении коллектора Немиги. Однако они … заблудились, вернулись только через три дня так и не найдя монастырь, а один морпех, упав с лестницы, сломал себе позвоночник.

      Славински, под угрозой расстрела потребовал местных проводников отвести его в монастырь. Но, как только он вышел из лагеря, пришло сообщение об очередном совместном наступлении центровиков и партизан, и поэтому он был вынужден вернуться и принять участие в обороне. Это был очень тяжёлый бой для американцев, в котором Рэя тяжело ранили – первый раз в его жизни. Проклиная всё на свете, Славински зарёкся не трогать больше монастырь, но запретил под страхом смерти всем жителям Америки любое паломничество туда. Про монастырь он забыл, но только на время.

 

      Однажды Рэю доложили о поимке монахини со Свято-Ефросиньевского монастыря. Вспомнив старую обиду, Президент потребовал привести её лично к нему. Он предвкушал, как он надругается над монахиней, как будет ее мучать и заставит её перед смертью проклясть этот самый монастырь.

      Монахиню привели к нему в спальню. Рэю не понравилось, как себя вели конвоиры - они словно чувствовали себя виноватыми перед монашкой. Они даже не связали её, а когда привели, быстро, виновато оглядываясь, ушли.

      Голова монахини была скрыта под капюшоном её плаща. Рэй подошёл и грубо откинул капюшон. На него смотрела девушка, почти девочка. С вьющимися чёрными волосами и белым-белым, абсолютно чистым, лицом. Огромные голубые глаза смотрели на него с … кроткой жалостью. Девушка совсем его не боялась. Она не боялась его – президента Америки! Это разозлило Рэя. Он понял, что надругаться над этим малолетним Ангелом он не сможет. Но он заставит её плакать, бояться и просить пощады.

      Он ударил девушку по лицу. Та отлетела и ударилась головой о стол. Спокойно поднялась. Большое красное пятно стало наливаться на щеке монахини. Рэй спросил:

      - Ну что, ненавидишь? Боишься?

      - Нет, что вы, господин…

      Голубые глаза смотрели на него всё с той же жалостью… Да как она смеет! Рэй ударил её со всей силы ногой в живот. Девушка опять упала и с громким стуком ударилась головой о пол. Она с трудом села на колени и стала что-то шептать… Рэй, думая, что услышит мольбу о пощаде, подошел и прислушался.

      - Спаси, Господи, и помилуй раба твоего Рэя… Не вмени ему сеё во грех, ибо не ведает, что творит… Наставь его на путь истинный, милости Твоея ради…

      Рэй впал в бешенство. Он схватил девушку за волосы и потащил на выход, выкрикивая ругательства на английском:

      - Сукина дочь! Дрянь! Это я-то не ведаю, что творю... Пытать её.

      Он вытащил монахиню в коридор, где увидел перепуганные лица адъютанта и конвоиров, почти с благоговением смотревших на юную монашку. Он понял, что они её пытать не будут. Тогда он сам потащил её в камеру пыток, смежную с его «резиденцией», схватил раздвоенный провод под напряжением с оголенными концами и притронулся им к груди девушки. Маленькое тело содрогнулось.

      - Проси прощения сучка… Или скажи, что ненавидишь меня…

      Девушка ничего не говорила, она не кричала и даже не плакала. Рэй посмотрел и понял, что юная мученица мертва. Её необыкновенные голубые глаза всё также с жалостью смотрели на Рэя.

      Этот взгляд его мучил всю оставшуюся жизнь. Глаз монахини он не забудет никогда, они не будут давать ему заснуть. Даже когда он упивался местным самогоном, этот взгляд, застрявший в его мозгу, не позволял ему уйти в пьяное забытье.

 

      Тело монахини, над которым Рэй собирался надругаться, куда-то пропало. Рэй догадывался, что его унесли его же адъютант с конвоирами, хотя они громко отнекивались. Они тело, конечно, передали монахам, а те унесли в монастырь.

      Личный адъютант Президента после этого случая ушёл, нарушив приказ, в Свято-Ефросиньевский монастырь. Именно он, уже будучи монахом, составил Житие Святой Великомученицы Ангелины – первой провозглашённой Святой Муоса.

 

6.3.

 

      Усиленный обоз возвращался в Партизанские Лагеря. Отряд центровиков пополнил поредевшие ряды ходоков. Митяй мрачно смотрел на спины своих сотоварищей - ещё несколько таких переходов и ходоков не останется вообще. На его памяти не было похода, за который им бы пришлось понести столько жертв. Видимо все силы зла в Муосе противостоят этим пришлым уновцам. А что это значит? А это значит, что  уновцы - воины добра; они очень нужны добрым людям Муоса. А что это значит для Митяя? Митяй принял решение.

      Они без особых проблем дошли до Октябрьской. Оттуда по Большому Проходу вернулись на Нейтральную. К счастью, Шатуна в Большом Проходе они не встретили.

      На Нейтральной было решено переночевать, перед тем, как отряд разделится. Утром уновцы спохватились. Их командира – Дехтера – не было. Уже начали волноваться, однако от дозорных с южного кордона узнали, что их командир («какой-то ненормальный») сам (!) пошел, вернее побежал, в сторону Первомайской. Его пытались остановить, но он никого не слушал. Уже хотели менять план, идти за командиром, но он появился сам. Дехтер шёл по шпалам со стороны Первомайской. Лицо, как всегда, было скрыто под маской, но по бодрой походке могучего спецназовца было понятно, что его самоволка была удачной. Увидев своих, он коротко сказал:

      - Мне надо было попрощаться. Кто-то вздумает такое повторить – убью! Все готовы? Через десять минут отправляемся.

 

      По туннелю в сторону Америки шла интернациональная бригада. Шли молча, разговаривать не хотелось, да и за время безделья на Площади Независимости всё было переговорено. Они двигались налегке, только с заплечными мешками.

      Начинали строй семеро уновцев во главе с Дехтером. Рядом с Дехтером шёл его новый друг Митяй. Митяй  твёрдо  решил, что миссия москвичей важнее, чем сохранность груза. Он назначил нового командира Ходокам, а сам пошёл с уновцами. Неизвестно правда, как к этому отнесутся Командиры партизанских лагерей, но с этим он разберётся, когда вернётся... если вернётся. Чуть подальше от основной группы шел Комиссар, бессменно держа руки в глубоких карманах плаща. Затем шла Светлана с Майкой. Все как-то привыкли к этой девочке, которая не капризничала и не создавала им никаких проблем, поэтому никому не пришло в голову, что Майку надо было бы вернуть с обозом в лагеря Партизан. Рядом двигались три центровика  -  два солдата и один офицер – Валерий Глина. Причём Глина – это была фамилия, но спецназовцы предпочли это считать кличкой - так она хорошо подходила этому большому и неуклюжему молодому парню. Замыкали строй  двое нейтралов, выделенных Атаманом. («Лучших отдаю!!» - комментировал свой поступок Голова, - «В замен на ваших хлопчиков, которые раненные у нас остались. Мясник их вылечит, мы до толку доведем – вот пусть и повоюют у нас»).

 

      В метрах двухстах от станции Немига (американцами переименована в Немига-Холл), они наткнулись на первый американский блок-пост. Перед блок-постом была вырыта глубокая яма, заполненная мутной водой. Кое-где из воды торчали острые металлические штыри (на тот случай, если кто-то вздумает переплыть яму). Над ямой возвышался перекидной мост с рельсами. Мост сейчас находился в поднятом положении и теперь он являлся защитной стеной для стрелков (в конструкции моста были сделаны амбразуры, через которые выглядывали взведённые арбалеты). Кроме того, на нижней стороне моста и соответственно на фронтальной стороне защитной стены белой красной было написано на русском и английском языках: «Штаты Муоса», и меньшими буквами: «Штат Немига-Холл».

      - Кто такие?

      - Дружественная миссия с Партизанской и Центра.

      - Шо надо?

      - Да с начальством вашим поговорить.

      - Сейчас, хозяев позовём… Хозяин Джексон! Тут какие-то пришли, хотят поговорить…

      Через некоторое время в одну из амбразур выглянуло прыщавое лицо молодого парня, ровесника Радиста. Тот с диким акцентом произнёс:

      - Уот вы хочете?

      - Мы парламентеры с Центра и Партизанской. Нам надо поговорить по очень важному делу с Президентом Америки.

      - Што, опъять про объединенье говорит бъюдете?

      Выступила вперёд Светлана:

      - Нет, это очень важное дело, имеющее отношение ко всему Муосу, в том числе Америке.

      - А-а! Ю, Светлана, опъять к нам?, - увидев Светлану американец похабно заулыбался, - О-кей. Тры парламьентера я пушчу. Опрэделяйте, кто з вас пойдет? Предъюпреждаю – оружий не брать.

      Начали совещаться. Решили отправить Светлану, Дехтера и Глину. Просился Рахманов, однако было решено, что отправят по одному представителю от каждой группы: партизан, центровиков и уновцев. Остальные остались в туннеле возле мутной ямы. Заботу о Майке взял на себя Радист.

      Ворота-мост медленно опустились. Видимо с целью предосторожности от внезапного нападения, край ворот повис на высоте более метра от края ямы. Там были поручни за которые надо было цепляться, подтягиваться и буквально вползать на мост. Так парламентеры и сделали.

 

      Когда они сошли с моста, Дехтер рассмотрел защитников блок-поста. Разговаривавший с ним юнец был одет в грязную необычную форму, явно военную, с множеством карманов, с выцветшей нашивкой звездато-полосатого флага. Восемь защитников блок-поста были в обносках. Все они до болезненного худы. Вооружены арбалетами (по два у каждого), колчанами со стрелами,  небольшими копьями. У каждого на лбу выжжено клеймо: «DJ» И все они были прикованы цепями длиной в полтора метра к рельсам и шпалам.  Позже Дехтер узнает, что все они – рабы этого юноши, в задачу которого на сегодня входила организация обороны блок-поста. Сам феодал сидел в металлической будке с небольшой бойницей в метрах десяти от своих рабов. Рядом с ним, прямо на полу лежало три заряженных арбалета. В случае военных действий, рабы должны были принять удар. Отступить им не позволят цепи.  А в случае, если они будут не достаточно хорошо вести бой, их спокойно будет отстреливать хозяин, посылая арбалетные стрелы им в спину. Рабы вряд ли смогут причинить ему вред – он скрывался в будке и амбразура была очень мала, а вот сами рабы были у него, как на ладони.

      «Офицер» громко постучал прикладом арбалета в висевшую рядом с будкой жестянку. Через пару минут со стороны станции прибежал посыльной – тоже раб лет тридцати, с таким же клеймом на лбу. Он почтительно склонился перед молодым феодалом:

      - Слушаю вас, мой хозяин.

      Хозяин надменно, даже не глянув на раба, сказал:

      - Отведи этих к гурбьернатору штата… Свьетлана, может зайдёшь на обратнем пути?… Поговорим… Нет?... Ну я ж магу и не прапустит тьебя… ха-ха-ха… Шютка…

      Светлана не обращала внимание на этого отпрыска. Она и её товарищи пошли за рабом в сторону станции. Светлана  ещё в Центре рассказывала уновцам об особенностях государственного строя Америки. Дехтер, ещё раз оглянувшись на молодого рабовладельца, спросил у Светланы:

      - Этот что-то по возрасту не похож на коренного американца.

      - Старший сын кого-то из уже умерших, или, скорее всего, погибших десантировавшихся американцев. Они наследуют все права своих отцов. Правда наследует только старший сын и только после смерти отца. А акцент у него такой из-за папочки. Большинство их в своих семьях разговаривали только на английском. Они вообще хотели переучить всю Америку на английский язык. Но это не привилось. Только в семьях  коренных американцев звучал английский язык. Это закончилось тем, что их дети, когда повырастали, не научились нормально разговаривать ни на русском, ни на английском.

      - А что у этих горе-солдат на лбу?

      - Клеймо. Его выжигают всем рабам в 13-летнем возрасте, когда определится, что мальчику не дано стать специалистом, а девочке – женой американца или бэнээсовца. У каждого рабовладельца своё клеймо – обычно обозначает заглавные буквы имени и фамилии. Не дай Бог, рабу перейти во владение другого хозяина. Тогда старое клеймо по-живому вырезают, а рядом на лбу, а то и на щеке ставят новое клеймо.

      - Ну и скоты, - в сердцах воскликнул Дехтер.

      Ведший их раб, слыша этот непочтительный разговор, испуганно оглянулся и засеменил быстрее.

 

      Они вошли в Немига-Холл. Скученность, беднота и неубранность партизанских станций, неприветливость станций нейтралов и  кастовая разделённость станций Центра, не шли ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое произвели на Дехтера передовая станция Штатов Муоса.

      Посреди платформы стояло большое кирпичное строение до самого потолка, в котором и жили американцы. Рядом лепились десяток хижин бэнээсовцев. Остальное пространство было занято голыми помостами. У рабов не было права иметь отдельные квартиры. Они жили прямо на помостах. Причем помосты им нужны были только для сна – остальное время они должны были работать. Многие рабы, в основном мужчины, были прикованы цепями разной длины – как-раз такой, которая необходима для выполнения их обязанностей внутри помещений. В углу станции, за отдельной загородкой, как для скота, находились беременные и кормящие женщины с грудничками. Они тоже должны были работать (главным образом ткать, шить и готовить пищу). Но работать им разрешалось меньше и питание у них было чуть получше – рабовладельцы заботились об увеличении количества рабов.

      По центру платформы, под самый потолок, уходили пять вышек. На этих вышках, вяло переминаясь с ноги на ногу, стояли «американцы» и «бэнээсовцы» с арбалетами. Они зорко следили за снующими туда-сюда клеймёнными рабами. Выходы со станции охранялись не только от внешних врагов, но и от возможного бегства рабов со станции.

      В боковой стене станции зияла дыра полутораметрового диаметра. Внутрь и вниз уходила нора. Туда цепочкой быстро шли, почти бежали, клеймённые рабы с  пустыми носилками. Оттуда они выносили носилки, загруженные песком и камнями. Носилки с породой несли к гермодвери, соединяющей нижнее и верхнее помещение, выгружали на телегу. По мере наполнения телеги, дверь открывалась и породу вывозили наверх.

      - Что они делают?,- спросил Дехтер у Светланы.

      - Роют себе новое жильё. Рабовладельцы хотят выгнать туда всех или большинство рабов, чтобы освободить пространство в основном помещении. Видите ли, рабы им «портят воздух». При этом для рабов не предусмотрено освещения в этой яме. Жить они будут в потёмках.

 

      Была на станции и школа, в которой учились только мальчики и только один год. Здесь давались азы чтения и арифметики. Но правительство Штатов заботилось не о всеобщем образовании. Просто надо было выяснять уровень способностей детей, а это можно было сделать только в процессе обучения. Наиболее умных отбирали для дальнейшей учёбы в Университете Центра. Штатам тоже нужны были специалисты для лечения американцев и бэнээсовцев, для обслуживания электросети, артезианских скважин, для работы на фабрике по производству электрооборудования (лампочки, провода, фонари, аккумуляторы, динамомашины), являвшейся экспортной основой Америки, а также нужны были зоотехники и агрономы для обслуживания сельского хозяйства. Выучиться для сына раба было единственной возможностью пробиться вверх. Сын раба, став Специалистом, принимался в БНС,  получал рабов и сам становился рабовладельцем.

      Но обычно титул «коренного американца» и членство в БНС передавались по наследству.

 

      Упитанных людей в Московском метро были единицы. В Муосе их, думалось, быть не может вообще. Губернатор же Немига-Холл был не упитанным, не полным и даже не толстым. Он был жирным. Когда они поднялись в резиденцию губернатора, вошли в его жилище, достаточно просторное по здешним меркам, Дехтер сначала и не понял, что за гора лежит перед ними на диване. Губернатор штата Немига-Холл весил не менее трехсот килограмм. Губернатор не смел отказывать себе в еде. Помимо  поглощения в  немереных количествах жирной свинины, Губернатор съедал в течении дня несколько килограмм печенья и булок. Специально для него была сделана оранжерея, потреблявшая треть электроэнергии станции, в которой выращивались пшеница и сахарная свекла. Любил он побаловать себя и сильно выжаренным на свином жиру картофелем. И сейчас на жирных губах и волосатых грудях Губернатора, размерам которых позавидовала бы кормящая мать, покоились крошки от недавно съеденного произведения кулинарии.

      Были у Губернатора и другие слабости. В промежутках между потреблениями пищи и решением государственных дел, он расслаблялся с двумя юными девушками-рабынями. Сейчас обнаженные наложницы сидели за диваном, спинами к вошедшим, и о чём-то перешептывались. Губернатор тоже был совершенно гол и лишь прикрылся от глаз вошедших парламентеров тряпкой, небрежно бросив её на гору своего живота и паха.

      Учитывая, что губернатор выйти из жилища не мог, у наложниц была обязанность его мыть и выносить за ним горшки. В таком унижении своих рабынь губернатор тоже находил почти сексуальное наслаждение.

 

      Губернатор был сыном американского морпеха и одной из его наложниц. Просто как-то так получилось, что три его старших брата один за другим погибли или умерли при странных обстоятельствах. Потом покончил с собой и его отец, за которым ранее признаков депрессии и недовольства жизнью не наблюдалось. Злые языки говаривали, что к смерти своей родни причастен сам губернатор. Но у него на все случаи было «алиби». Но и что с того, что все обеспечивавшие ему «алиби», после его назначения на должность губернатора стали приближёнными? Кто теперь уже упрекнет в этом губернатора?!

      Отец губернатора не сильно ратовал за насаждение американской культуры, да и с детьми своими он не то, чтобы не общался, он их почти и не знал. Поэтому Губернатор не был обучен английскому языку.

      - Ну что ты, партизанка, всё ходишь тут, ходишь? Что ты вынюхиваешь у нас? А?, - не поздоровавшись и не выслушав приветствий, раздраженно спросил он у Светланы.

      - Что ты за пугало с собой притащила? – это уже относилось к Дехтеру и его маске.

      - А может я ей нравлюсь? Может она остаться хочет? – с самодовольной улыбкой спросил губернатор, оборачиваясь к своим рабыням. Те, как бы оценив шутку хозяина, деланно захихикали.

      - А что, Партизанка, оставайся у меня. С виду ты ничего. Будешь сыта. Работать почти не надо – это ж не работа (кивнул на наложниц). Да  я вообще могу тебя не отпускать. Этих твоих в расход или в кандалы, а тебя у себя оставлю. Я давно уже новую девочку ищу, а то Нинка мне надоела… Да что ты хмуришься, партизанка? Нинка вот тоже хмурилась, царапалась, убежать порывалась. Помнишь, Нинка? (Одна из наложниц обернулась и испуганно закивала головой). Так её тут пристегнули (он указал на дыбу, установленную у одной из стен), без воды без еды два дня. А потом кричит: «Губернатор! Я вас люблю! Губернатор, хочу к вам в постель!». Помнишь, Нинка? (Нинка снова стала кивать и льстиво улыбаться). Ну я для большего желания её ещё денек так подержал, а потом разрешил доказать свою любовь. До сих пор меня любит. А я её разлюбил… ха-ха-ха…

      Губернатор явно восхищался собой. Он, хоть и преподносил это, как полу-шутку, но  наивно рассчитывал, что Светлана согласится. Светлана, незаметно взяла за руку Дехтера. Она чувствовала, как тот напряжен. Еще пару секунд и он подорвется оторвать эту жирную голову и не посмотрит на трех стражников, уперших парламентерам в спины заряженные арбалеты. Она решила вмешаться. Строгим и одновременно почтительным голосом она прервала запугивания и предложения Губернатора:

      - Я очень ценю ваше предложение, Губернатор Штата Немига-Холл. Но у меня, как и у Вас, много дел государственной важности и пока нет времени на личную жизнь (Губернатор, хоть и получил отказ на его полушутливое предложение, между тем остался доволен тем, что Светлана сделала это не резко). Конфедерация Партизан, а также Ученый Совет Центра и Атаман Нейтральной очень ценят строжайшее соблюдение Штатами Конвенции в части свободного пропуска по их территории послов и торговцев и не причинения им зла. Мы помним, что Штаты не нарушили не разу пункт Конвенции об оказании содействия послам. Надеемся на Ваше высокомудрие в этом вопросе и в дальнейшем. А теперь мы бы хотели попасть в Фрунзе-кэпитал для разговора с Президентом Славински по очень важному вопросу, касающемуся всего Муоса.

      Губернатор хотел было открыть рот, но Светлана его опередила:

      - Вспомните, Губернатор, я всегда освещала Вам суть проблемы, по которой иду в Фрунзе-Кэпитал, но сейчас, при всём желании, этого сделать не могу. Это настолько важный вопрос, Губернатор, что я его не могу открыть даже вам. О данном вопросе знают все правители государств, входящих в Конвенцию. И, я думаю, Президент должен знать тоже. Только в его компетенции определять круг лиц, которым он может доверить эту тайну. И вы, как мудрый человек, понимаете, насколько может быть зол Президент, если он не получит данное сообщение вообще или получит его слишком поздно. А он его обязательно получит, даже если по каким-то причинам мы не дойдём до Фрунзе-Кэпитал. В туннеле остались наши друзья, которые по истечении определённого времени сами пойдут во Фрунзе-Кэпитал обходными путями, считая, что с нами что-то случилось. Мне бы не хотелось, что Президент мучался какими-то сомнениями в отношении Вас, Губернатор, если узнает, что мы со своим сообщением до него не дошли.

      Ещё недавно самодовольный Губернатор, почти уверивший себя в полной власти над этой стройной и симпатичной девушкой с таким независимым и смелым лицом (не то что эти тупые угодливые рабыни), теперь был явно озадачен. Светлана ему вежливо напомнила, что если с ними что-либо случится, то об этом узнают и Президент и другие члены Конвенции. Его тогда просто сотрут в порошок, при  чем с большим удовольствием это будут делать и те и другие. Губернатор почувствовал себя не в своей тарелке. Он даже, суетясь, немного расправил тряпку, прикрывавшую его пах. И уже без былой развязности сказал:

      - Да ладно тебе, Партизанка. Шуток вы не понимаете. Мы пропустим вас, но сперва пошлём гонца узнать, хочет ли вас принять Президент. Сами знаете, время не спокойное… чего гневить Президента. Ваши люди не будут волноваться, если вы отдохнёте у нас, пока гонец сходит туда и обратно?

      - Ну, если это будет не долго…

      - Нет-нет, не долго... А пока, если не затруднит, пообщайся с моим советником по внешним связям. Ты ж, кажется, с ним знакома.

      «Может хоть он что-нибудь выудит из них» - подумал про себя Губернатор, а вслух добавил:

      - Он хотел бы проблему ленточников обсудить.

      Когда Светлана вышла из жилища губернатора, тот нервно схватил булку, откусил кусок и жуя, злобно повторял:

      - Стерва… Сука… Партизанская падаль…

 

      Губернатор был более, чем прав. Как раз-то Геннадию Галинскому – советнику губернатора по внешним связям - Светлана рассказала всё. Только советник со своим Губернатором не поделится ни граммом информации.

      - Здравствуй, Гена.

      - Светик, ты? Ну, хоть одна хорошая новость…

      Жилище Геннадия было одновременно и его кабинетом. В комнате три на четыре метра стояли: стол, заваленный какими-то бумагами, этажерка с папками и книгами, стул. За стулом тряпичная занавеска, за которой располагалась спальная советника и его семьи.

      - А где Настя?

      Гена открыл дверь, ведущую на платформу станции, выглянул, не подслушивает ли кто, затем закрыл её, взял за плечи Свету и отвёл её подальше от двери. Очень тихо ответил:

      - А я Настю с Сашкой и Серёжкой в монастырь отправил… Вот мучаюсь, не знаю, дошли ли они... Уже месяца три, как отправил… А подстроил всё, как будто ленточники их захватили.    Губернатор и его прихвостни  поверили… Последнее время это не редкость.

      - Что плохо с ленточниками?

      - Ой, Светик, совсем плохо. Пока на станцию не нападали. Но дальние поселения Штатов еле держатся. Бункер Театра Оперы захватили. Машеровские Переходы тоже. Никто не спасся оттуда. Всех или убили или обратили, твари. На группы, которые в неметрошных переходах появляются, нападают: кого убивают, а кого захватывают и с собой уводят. Мы не знаем - сколько их. Но уж точно – не мало. Считай, пол-Муоса уже за ними.

      - Что делать думаете?

      - Ты про кого спрашиваешь? Нашему губернатору не до этого. Он занят порчей девственниц и  поглощением сладостей. Это ж быть сволочью такой: на станции голод, а он сжирает столько, что двадцать семей прокормить можно. Ему докладывают чуть ли не каждый день о стычках с ленточниками, а он кричит, что мы его по мелочам беспокоим. Только после того, как в стычке его личного раба убили, до него доходить стало, что все очень серьёзно. Американцы с бэнээсовцами боятся ленточников. Но каждый о себе только заботится. Об организованном сопротивлении речи не идёт. Я думаю, что дальние поселения скоро все передушат. Вот тогда и за нас возьмутся.

      - Да. Не сладко у вас.

      - Куда уж слаще. Света, у меня часто мысли возникают самому убежать или к партизанам или в монастырь, или добровольцем сколотить бригаду из надёжных парней и драться с ленточниками, пока не убьют. Настолько всё надоело – блевать хочется. Ты ж видела, что у нас творится. Американцы с бэнээсовцами все сильнее дуреют, рабов мучают. И я ведь тоже бэнээсовец  - не забывай. У меня четырнадцать рабов есть. Они-то видят, что я к ним отношусь  не так, как другие рабовладельцы. Но при других хозяевах, для конспирации, мне приходится на них орать и бить иногда, чтобы быть таким, как все. Вот ударю пацаненка из своих, по глазам вижу – не обижается, понимает. Но мне так гадко на душе после этого…

      - Может быть скоро закончится это.

      - Что-то слабо верится. Всё только хуже и хуже становится.

      - У меня есть хорошие новости.

      Светлана рассказала Геннадию историю про прилёт москвичей и про цели их миссии. А также про свои планы, связанные с появлением уновцев. Явно повеселевший бэнээсовец зацокал языком:

      - Ай да Светка, ай да молодец. Не даром ты у нас самая умница в универе была. Я своей Настюхе про тебя часто рассказывал, так она ж ревнует дурёха… А ты как, замуж во второй раз не вышла?

      - Нет. Но я люблю одного человека, уновца, он там в туннеле возле форпоста остался. Это необыкновенный парень…

 

      Светлана проговорила с Геннадием до поздней ночи. Когда она вернулась к своим, Глина спал, а Дехтер сидел рядом с ним «в дозоре». Они решили не доверять американским станциям и быть постоянно на чеку.

      Станция спала. Уставшие за день рабы после сигнала отбоя попадали на помосты и сразу забылись тяжелым сном. Часовые на вышках были на чеку, но тоже не шумели. Кое-где кто-то негромко похрапывал, кое-где во сне всхлипывали дети. И только где-то вдалеке – не то на другом конце станции, не то в туннеле, не то где-то в неметрошных переходах пела девочка. Это был удивительно нежный, чистый и красивый голос. Её песня раздвигала пределы убежищ и явно рвалась на свободу – к просторам поверхности, к звёздам. Совершенно не понятно, почему это юное создание не спало, почему оно пело, и кто его научил этой песне. Дитя пело слова, рождённые в другой стране и в другую эпоху, которой, как теперь казалось, никогда не было:

      Вы не знаете, как мне дороги,

      Подмосковные вечера…

      Дехтера защемило сердце. Ему захотелось в Москву – в своё такое огромное, уютное и понятное метро.

      Что ты милая, смотришь искоса,

      Низко голову наклоня…

      Он вспомнил крепкие и вместе с тем нежные руки своей Анки, вспомнил  её глаза. В конце его недавней самоволки Анка не плакала, не объяснялась в любви, не удерживала его. Это не престало женщине-солдату. Она могла попросить вернуться его, но даже этого не сделала. Она лишь шептала: «Мой Воин». Всё остальное сказали её глаза, такие преданные и полные необъяснимой веры в его силу. Она уже не надеялась на его возвращение. Когда он уходил, она сказала: «Ты спасёшь Муос, я знаю. И я буду молиться за тебя. Прощай». Это было прощанием навсегда. Он уходил, а Анка крестила его спину, шепча слова молитвы.

      Затем он вспомнил наказ Деда Талаша. Перед его глазами поплыли картинки ужасов, увиденных в этом метро; стенания этого несчастного народа, помочь которому он вызвался сам. Он посмотрел в туннель в сторону Фрунзе-Кэпитал, и уже в который раз ему в голову пришло осознание  скорого конца его пути. На груди у него был деревянный крестик, подаренный ему его Анкой. Он тихонько его погладил через ткань камуфляжа и прошептал: «Помоги мне, Боже, с честью выполнить порученное дело». Он был уверен, что Тот, к Кому он обратился, его услышал. Стало легко и спокойно. Дехтер сам себе улыбнулся и прошептал: «Я готов».

 

6.4.

 

      На станции прокричали: «Подъём!». Рабы, не хотя, подымались. Хозяева их подгоняли пинками. Галинский не вышел провожать уходивших парламентеров – это кое-кому могло бы показаться подозрительным. Светлана, Дехтер и Глина шли туннелем в сторону Фрунзе-Кэпитал. Дехтер, по непонятной для Светланы причине, шел бодро и уверенно. Ей же туда идти совершенно не хотелось. Со слов Галинского, на Фрунзе-Кэпитал в виду приближающегося нашествия ленточников настроение было упадническое. Рабы были близки к бунту, рабовладельцы зверели.

      Близость агонии они ощутили, едва войдя на станцию. К стене у входа был приставлен деревянный крест. К нему был пригвождён раб-мужчина. Он был весь в крови. Но по широко открытым глазам было заметно, что дикая боль, физическая и душевная, не даёт ему возможности забыться. У подножия креста лежали жена и ребенок, пол которого, из-за страшных гематом и крови на лице, определить было не возможно. Ребёнок был уже мёртв. Мать ещё шевелилась. Рядом стояли два раба, которые по команде бэнээсовца наносили удары плетями по телу женщины. Смотреть на это кровавое зрелище были согнаны почти все рабы станции. Бэнээсовец, опьяневший от своих же издевательств, кричал:

      - Ну? Кто ещё в монастырь хочет? А? … Если я только по глазам увижу, что кто-то хочет бежать, сразу на этот крест пойдёте? Понятно?. Хором...

      Рабы закричали хором:

      - Понятно!

      Проводник, сам не желая смотреть на казнь, быстро повел их в резиденцию Президента Штатов Муоса.

 

      Резиденцию составляло три последовательно расположенных помещения – адъютантская, кабинет и спальня президента. В отличии от губернатора Немига-Холл, Президент не был расположен к излишествам. Его кабинет был обставлен довольно просто. Сам президент, не смотря на свои семь десятков, выглядел ещё довольно крепким и подтянутым. Форма морпеха была поглажена и сидела на нем аккуратно. Седые волосы были подстрижены под «полу-бокс». Удивительно, но акцент у него был не сильный – Славински имел способности к овладению языками.

      До встречи с Президентом, парламентеры общались с его адъютантом. Тот в отсутствии иностранцев пересказал все Президенту. Славински сразу же потребовал личной встречи с чужаками. Он внимательно, часто вежливо переспрашивая, выслушал пришедших, так и не предложив им присесть. Сообщение его явно заинтересовало. Он пристально всматривался в лица посетителей. Но любые их вопросы он попросту игнорировал.

      В ходе беседы он вызвал адъютанта и сказал ему:

      - Приготовь этим людям место для почётных гостей, - сделав акцент на слове «почетных».

      Адъютант, немного помедлив, ушёл, а когда через несколько минут вернулся, сообщил:

      - Жилье для почётных гостей готово.

      - Проводи наших гостей.

      Когда Светлана, Глина и Дехтер открыли дверь в адъютантскую, там почему-то был выключен свет. На ощупь они направились туда, где должен был быть выход на платформу. Свет внезапно зажегся и на них со всех сторон навалились солдаты, нещадно нанося удары дубинами по телу. Это было неожиданно. Дехтер и Глина успели вырубить двух или трёх нападавших, но потом, под ударами, повалились на пол. А удары продолжали сыпаться.

 

      Дехтер очнулся. Они находились в зловонной яме. Эта яма явно когда-то была выгребной. Сверху лежал решетчатый люк, через который едва проникал свет от далёкой лампочки.     Очевидно, они находятся в слепой ветви туннеля. Его камуфляж на спине пропитался зловонной жижей. Гадко.

      - Дехтер, очнулся? – послышался Светланин голос. Глина и Светлана сознания не теряли – им досталось меньше, так как они слабее сопротивлялись.

      Губы открывать было больно – они были разбиты, сильно опухли. Два или три зуба были выбиты. Дехтер, не отвечая, пополз туда, где по звуку должна была быть Светлана. Руки по запястье погружались в грунт, пропитанный жижей. Светлана, поняв, что Дехтеру говорить тяжело, продолжила:

      - Президент нарушил Конвенцию. Это происходило и раньше, но захвата послов не было ещё не разу. Значит, он что-то задумал и задумал недоброе…

      Их прервал скрежет открываемого люка:

      - Кто из вас неместный, не из Муоса?

      Дехтер хрипло ответил:

      - Я.

      - Выползай.

      Спустилась лестница. Дехтер еле-еле, с помощью своих друзей поднялся.

      - Ну и вонища от тебя, - прокомментировал один из трёх конвоиров, вооружённых арбалетами и секирами. - Как тебя к Президенту вести такого обосранного?

      Дехтер молчал. Голова гудела. Болело в груди – сломано ребро. Мокрый камуфляж противно прилипал к телу. В сапогах хлюпало. «Плевать!». Теперь уже всё равно. Маски на Дехтере не было. Видно её сорвали во время избиения. «Плевать. Конечно, жаль так бестолково подыхать. Как  же я повёлся на это? Светлану жалко, и Радиста, который её не дождётся. А на себя плевать – сам виноват, неудачник… Прости, Анка, прости, Талаш. Не оправдал я надежд Ваших.». Пока он шёл, в мутном течении своих мыслей он что-то силился вспомнить и никак не мог. Что-то важное. Его остановили и больно связали за спиной проволокой руки.

      Президент уже поджидал его возле своей резиденции. Он с деланным участием заговорил:

      - Ай-яй-яй! Ну и мясники… Ну разве ж можно так... А что это за запах от тебя, капитан?

      Потом, как бы со злобой к конвоирам:

      - А-ну, помыть и переодеть капитана!

      Дехтера отвели в душевую. Сначала он хотел гордо проигнорировать предоставленную услугу, но потом подумал, что помыться у врага – это не предательство. Пока он мылся, его вонючую мокрую одежду и обувь кто-то унес и заменил на американскую военную форму. Форма была совершенно новая, не ношенная. Душ вернул Дехтеру силы. Это почувствовали и конвоиры, которые еще сильнее перетянули ему проволокой руки за спиной.

      Его отвели в резиденцию Президента. Президент сидел за столом и смотрел на Дехтера. На столе лежал пистолет, обращённый стволом к уновцу:

      - Знаешь, я ещё с юношества хотел посмотреть на русского. Вот, наконец, и увидел. Примерно  такими я вас и представлял себе. Хотел бы с тобой в дружеском спарринге сойтись, да уже годы не те. Завидую тебе: здоровый, молодой, столько силы и энергии… А ведь я не просто тебя позвал. У меня к тебе предложение. Шикарное предложение, от которого отказаться ты просто не сможешь… Эти разговоры про налаживание контактов между Москвой и Минском; про поднятие морального духа населения – это бабские басни для таких слюнтяек, как эта твоя подружка. Мы ведь с тобой  солдаты. А главная цель и смысл жизни солдата в чём? Воевать и завоёвывать! Вот это я тебе и предлагаю. Поступай ко мне на службу! Вернее нет: я предлагаю тебя стать напарником. Мне нужен энергичный, молодой и сильный военачальник.       Понимаешь, все мои друзья, с которыми я пришёл сюда, или погибли, или стали дряхлыми стариками – это уже не солдаты. Местные бэнээсовцы – это самодовольные тупые болваны, которые не могут даже совладать со своими рабами. С тобой мы бы смогли сделать многое. Ты, да пяток твоих друзей, создадите костяк будущего легиона. Соберёте вокруг себя, сплотите и обучите других. И мы двинемся освобождать Муос. Мы осуществим мечту многих – Единый  Муос! А?! Как тебе?! И ты – Главнокомандующий Муоса!

      Что скрывать? Я ведь не вечен. Ты займёшь моё место. Станешь императором Муоса. А потом, кто знает, пойдёшь на Москву! Долететь-то туда есть на чём. К-стати, насчёт твоего вертолёта. В течении нескольких часов мы можем доставить в Муос груз оружия. Я знаю одно местечко. Реального оружия, включая гранатометы, огнемёты, газ… Ты представляешь это себе! Мы будем непобедимы!

      Глаза президента светились хищным огнём. Он представлял себе картины будущих побед. Он видел зрелища расправ над ненавистными партизанами, некогда утершими ему нос.

      - Ты что, думаешь я о себе забочусь? Дурак! Как будто не знаешь, что Муосу скоро конец? Ленточники уже контролируют треть пространства. Они осаждают Штаты и нападают на партизан. Если сидеть, сложа руки, и умиленно толкать гуманистическую ересь, скоро Муос будет принадлежать ленточникам. Нам места здесь не будет. Наш с тобой долг защитить население Муоса от врага. А для этого наши государства надо объединить. Объединить при помощи сильной и жесткой руки. Ну и при помощи оружия, которое у нас с тобой будет.

      Дехтер угрюмо ответил:

      - Я видел, как ты защищаешь своё население. За время экскурсии по Штатам насмотрелся на твоих подданных.

      - Какие мы нежные! Это твоя подружка-партизанка на тебя так повлияла? А что ты думал? Сильная власть предполагает разделение на сильных и слабых. Это закон жизни… Ладно, убеждение на тебя пока не сильно действует. Попробую другие методы… Да ты не надейся, пытать я тебя не буду. Уверен, что пытки ты выдержишь с гордо поднятой головой. Я тебе такого удовольствия не доставлю. Пойдём-ка со мной. Ты во время своей экскурсии по Штатам ещё не всё видел…

 

      Президент взял со стола пистолет и махнул им в сторону выхода. Дехтер, со связанными руками, вяло пошел в указанном направлении. На выходе Дехтера взяли на прицел три конвоира-арбалетчика. Его вели в слепую ветвь туннеля. Они прошли мимо ямы, где сидели Светлана и Глина. Кто-то включил свет и Дехтер увидел что-то, что заставило его, видавшего виды офицера, вздрогнуть. Тупик туннеля был отгорожен клеткой. В нём находилось существо: черное, слизкое с кошмарной чёрной морщинистой трехглазой мордой. Со щели, которая являлась ртом, текла слизь. Существо имело четыре конечности, одновременно похожие и на руки и на ноги. Оно было раза в полтора больше человека. Когда зажегся свет, существо кинулось на решетку и издало булькающий вой.

      - Знаешь, кто это? Это морлок. Его создали твои  друзья-центровики. Мои люди его нашли во время вылазки на поверхность. Его бросили подыхать, посчитав, что он не прошёл какого-то там испытания. А у меня он ожил, подрос. Мы ему скармливаем трупы… Ну, иногда, и полу-трупы… Очень экономно и гигиенично.

      Теперь Дехтер увидел несколько черепов, валявшихся в клетке. Его стало подташнивать. Славински, наслаждаясь произведённым эффектом, продолжал:

      - Ему у нас хорошо. Мы ему даже жену нашли. Она провинилась. Про каких-то «землян» басни травить начала, моих рабов от работы отвлекать. Вот я её в жёны нашему морлоку и отдал. Думал - убьёт её морлок. Так нет же, он к ней хорошо относится, едой делится, не обижает. Я бы даже больше сказал… Может скоро дети пойдут.

      Всмотревшись, Дехтер увидел в углу клетки ещё какое-то существо. Это была женщина или девушка. Она была грязная, волосы слипшиеся,  одета в какие-то лохмотья. Она сидела на полу клетки и раскачивалась из стороны в сторону. Она явно была не в себе. Дехтер, не поворачиваясь, сквозь зубы, сказал президенту:

      - Ну ты и сволочь!

      - Согласен с тобой… Но, как я уже говорил, выживает сильнейший. Закон эволюции, так сказать. А в наше время и в нашем мире: гуманизм – это слабость… Но я ж тебя не на экзотику посмотреть привёл. Я у тебя совета спросить хочу, вернее узнать твоё мнение: как ты думаешь, если морлоку привести ещё одну подружку, он к ней также хорошо будет относиться?

      От приступа ярости у Дехтера помутнело в глазах. Три взведенных арбалета смотрели ему в спину, а президент явно ждал взрывной реакции от Дехтера.

      - Если ты со Светланой что-нибудь сделаешь – тебе и твоим Штатам – хана! Это грубейшее нарушение Конвенции. Центр, Партизаны и Нейтральная объединятся и сметут вас.

      - Да срал я на их Конвенцию. Подумай сам. Во-первых,  Конвенцию  я и так уже нарушил, отступать мне некуда. Во-вторых, у меня есть ты, а значит вертолет, оружие, хорошие солдаты (Я всё-таки думаю, что убежу тебя). В-третьих…. Вот тут-то самое интересное…, - президент дружелюбно-заговорщицки моргнул Дехтеру, после чего поманил его за собой.

      Они возвращались в резиденцию. Славински, проходя мимо арестантской ямы, небрежно сказал одному из конвоиров:

      - Эту партизанскую шлюху к клетке подтяните, пусть по-немногу знакомится с морлоком.

      Конвоир подбежал к яме и стал её открывать, выполняя указание президента. От осознания того, что Светлану могут поместить в клетку к этому мутанту, у Дехтера стали подкашиваться ноги.

 

      Президент указал конвою остаться в адъютантской, а сам с Дехтером вошел в кабинет. Затем Славински зашел в спальную и вышел оттуда с темно-серым пластиковым чемоданчиком.

      - Никто из живых, кроме меня конечно, об этой маленькой тайне не знает. Вот смотри.

      Президент поднял крышку чемоданчика – это оказался ноутбук. Засветился монитор, на нём появилось стилизованное изображение взрывного устройства.

      - На Октябрьской, в одном тайничке, заложено стокилатонный ядерный заряд. Нажатие комбинации клавиш – и заряд взорвется. Тогда всему этому  Большому Червячнику, как ты  выразился - хана. Приятно уйти из жизни, зная, что с тобой закончит существование весь этот гнилой мирок. Это равняет тебя с божеством. Разве не так? Стоит этим дурням подойти к Фрунзе-Кэпитал, как я осуществлю эту нехитрую манипуляцию. Кстати, если я буду умирать от старости или болезни, я сделаю тоже самое. Уж такой я вредный. Не вижу смысла в существовании этого мира, если в нем не будет меня. Но, если кто-нибудь достойный заслужит быть моим преемником, я, скорее всего, передумаю …

      - Ты сумасшедший…

      - Разве? А по-моему нет... Разве ты не считаешь эти мои аргументы весомыми… Разве тебе уже не хочется согласиться…

      Дехтер был знаком с поражающими факторами ядерного взрыва. Он представил, как заряд, заложенный на Октябрьской, в доли секунды превратит в плазму всё на расстоянии сотен метров. Раскаленная плазма, вместе со взрывной волной, будет распространятся по туннелям, ломая и плавя гермодвери и прочие препятствия. Не пройдёт и секунды, как вся Московская линия со станциями и туннелями превратится в кишку, наполненную раскалённым газом. По Большому Проходу взрыв ломанётся и на Автозаводскую линию, сметёт Немигу и всё что за ней, Первомайскую («Анка!») и всё что за ней. Потом туннели обрушатся. Неметрошные коммуникации будут частично обожжены прорвавшимися раскалёнными газами, частично разрушены от взрывной волны и тектонического землетрясения. Если где-то и выживут отдалённые поселения – они скоро вымрут от радиации. Муосу, безусловно, придёт конец!

      Последние слова Президент говорил, уже из своей спальной – он там прятал свой чемоданчик. Потом вышел и сел на стол, дружелюбно глядя на Дехтера, но при этом сжимая в руке пистолет, впрочем со спущенным бойком.

      - А если я соглашусь, а потом тебя обману?

      - Всё продуманно. Перед тем, как мы  с тобой заключим союз, ты мне предоставишь маленькую страховочку на случай обмана. Для начала ты прилюдно казнишь своего дружка-центровика. Подружку-партизанку, так и быть, можешь оставить себе, но только клеймишь её в свои рабыни. Заметь, я не такой уж и жестокий… У меня есть ещё с десяток пленных: партизаны, центровики, один нейтрал... Видишь ли, должен признаться, что я и раньше немножко нарушал Конвенцию, хотя их сородичи думали, что это все работа ленточников... Так вот, нескольких пленных ты казнишь, а остальных мы отпустим домой. Чтобы они рассказали своим, что ты стал верным сыном американского народа и всё такое. И ещё, я кое-какие распоряжения отдал на счёт твоих друзей, которые в туннеле перед Немига-Холл остались. Тех, кого возьмут живым, ты уговоришь идти с нами. Если не уговоришь – лично казнишь за неподчинение приказу командира. Пойми, войны всё равно не миновать! А если её не миновать – её надо выиграть. Когда ты сделаешь для меня эти маленькие услуги, подтвердив свою верность, мы с тобой пару раз скатаем за оружием и начнём победоносную войну. Как два верных и надежных напарника! Разве не гениальный план?

      Во время своих самодовольных изливаний Рэй Славински не заметил, что Дехтер уже начал дыхательную гимнастику. Он вспомнил: Анна говорила, что если будет плохо, молись Богу, молись, как умеешь… В мозгу у спецназовца звучало: «Боже, милостивый, дай мне исполнить мой долг! Защити Муос от этого чудовища! Помоги мне!». Он заставил себя не чувствовать боль в перетянутых проволокой, немеющих руках, и в груди. Он собрал все силы.

      Шаг левой ногой вперёд, правая нога молниеносно взметнулась к потолку, выйдя почти в шпагат. На долю секунды нога застыла в верхней точке и, набирая скорость, стала опускаться вниз, к голове сидящего на столе президента.

      Рэй Славински не сообразил, в чём дело, и даже рассеянно договаривал какое-то слово. Только когда каблук тяжелого морпеховского сапога почти коснулся головы, в самое последнее мгновение, Рэй увидел глаза замученной им когда-то монашки и последней его мыслью было, что это всё из-за неё…

      От мощного удара-молота, которым Дехтер когда-то на тренировках ломал бетонные плиты, но никогда не применял на людях, у президента в нескольких местах сломался позвоночник и был проломлен череп. Смерть наступила мгновенно. Тело начало заваливаться. Дехтер, развернувшись, схватил уже мертвого президента за руку и, чтобы не было стука, плавно положил на стол. Глядя на застывшую удивлённую мину на мёртвом лице, Дехтер с горькой иронией вспомнил секретную часть задания их миссии, позволявшую «ориентироваться по обстановке» с целью устранения «возможных угроз». Что ж, так всё и получилось. Но в этот момент из руки президента выскользнул пистолет и с грохотом упал на пол.

      Быстрее! Дехтер кинулся в спальную. Куда он дел этот чемоданчик? В спальной стоял шкаф. Дехтер, хватая зубами и распухшими губами ручки шкафа, открывал дверку за дверкой. Боль в челюсти заставляла стонать.

      На стук упавшего пистолета отреагировали конвоиры. Кто-то постучался в дверь.

      Дехтер говорил про себя: «Ничего! Сейчас найдём… Да-да, Анка, сейчас найдём… Я ж и Талашу обещал… Вы ещё Дехтера не знаете!…»

      В дверь постучали сильнее. Конвоиры и адъютант маялись между страхом попасть в немилость президенту из-за несанкционированного входа в его покои и чувством, что в президентском кабинете происходит что-то не то. Кто-то осмелев, крикнул из-за двери:

      - Господин Президент!

      Дехтер искал. В шкафу нет. Дехтер схватил зубами одеяло президентской кровати. Потянул.

      Распахнулась дверь. Вошедшие увидели лежащий на столе труп:

      - Президент!! Быстрее!!

      Вместе со стянутым зубами одеялом на пол упала подушка и лежавший под ней чемоданчик. Раздавался топот приближавшихся к спальной конвоиров. Дехтер подпрыгнул и двумя ногами приземлился на чемоданчик. Пластик с приятным хрустом разлетелся на десятки кусков. Дехтер заулыбался, как ребёнок:

      - Ну вот…

      В проём спальной двери вошли сразу трое. Дехтер начал танцевать своё последнее ката. Он никогда этого не делал со связанными руками. Когда один конвоир со сломанной от удара ногой челюстью отлетел в кабинет, два других произвели выстрелы. Одна стрела вошла в грудь, а вторая – в плечё. Находясь в боевом трансе, не чувствуя боли, Дехтер сделал двойную «вертушку», сломав грудную клетку второму и ключицу третьему американцу. Лежа на полу, первый выстрелил со своего арбалета. Стрела вошла в сердце Дехтеру.

      В последний момент Дехтер вспомнил Анкины слова, которые она шептала последней их ночью, наверное, готовя его к скорой смерти: «Мой Воин. Жизнь временна. Впереди – Бессмертие. Бессмертие, в котором мы будем вместе».

 

6.5.

 

      Оставшиеся уновцы, центровики и нейтралы ночевали прямо в туннеле. Дехтер, уходя, назначил старшим отряда Митяя. Он необычно тепло обнялся со всеми, а Митяю сказал: «Береги их!». Отошли, на всякий случай,  метров на сто от блок-поста Америки. Из плащей и заплечного мешка, набитого противорадиационными костюмами,  сделали Майке кроватку. Сами спали прямо на холодном бетоне туннеля.

      Следующий день тоже провели в туннеле. Время шло медленно. За весь день мимо прошло лишь три пеших каравана. Караванщики, с большими тяжелыми заплечными мешками и одноколесными тележками испуганно смотрели на странный лагерь, разбитый прямо в туннеле.

      К исходу дня их позвали со стороны блок-поста. Новый командир дозора – бэнээсовец лет тридцати, сообщил, что им надо идти во Фрунзе-Кэпитал. Их зовут друзья, и Президент Америки лично приглашает их к себе.

      Им был выделен провожатый – клеймённый раб. Сводный отряд прошёл мимо мрачной Немига-Холл. Вошли в следующий туннель, ведущий в Фрунзе-Кэпитал. Блок-пост здесь был не такой капитальный – просто двустворчатые раскрывающиеся ворота на засове. Но солдат: американцев, бэнээсовцев и прикованных рабов, здесь почему-то было больше – не меньше тридцати человек. Причём многих рабов приковывали прямо сейчас. Рабы угрюмо смотрели на проходивших путников.

      Ворота за ними закрылись. Они прошли метров пятьдесят и свет Немига-Холл скрылся за поворотом туннеля. В тишине туннеля был слышен шелест приближающейся велодрезины. Ментал что-то почувствовал:

      - Назад, опасность!

      Митяй крикнул:

      - К бою.

      Уновцы, центровики и нейтралы взвели оружие. Приближающаяся велодрезина вспыхнула - её кто-то поджёг. Она пылала и приближалась с большой скоростью, как раскалённый поршень, желающий заживо сжечь или раздавить всех, кто попадётся у неё на пути. Со стороны Немига-Холл послышалась команда:

      - Целься…

      Слышится скрип пружинных механизмов взводимых арбалетов. Вперёд нельзя и на месте оставаться тоже – приближающийся факел их сожжет заживо. Назад нельзя – если они и успеют добежать до ворот и не быть расстрелянными американцами, через ворота им не пройти. Их всё равно там догонит пылающая дрезина. Западня! Радист крепко прижал к себе Майку.

      Внезапно вперёд бросился Бульбаш. На фоне приближающегося пламени было видно, как огромными шагами-прыжками он быстро приближается к дрезине. Подумали, что сошел с ума, не выдержали нервы. У самой дрезины Бульбаш, прижав к себе свой АК-74, целенаправленно бросился под колесо. Колесо тяжелой дрезины на скорости продавило тело спецназовца, но когда наткнулось на прочный металл ствола удерживаемого им автомата, колесо соскочило с рельса. Подпрыгнув на теле  мужественного воина, и мгновенно его убив, дрезина соскочила с рельсов, ударилась в стену, проползла несколько метров по шпалам и остановилась. Огненный груз – патля, пропитанная соляркой или маслом, разбросался на десятки маленьких костров. В туннеле было горячо, но пройти мимо этих кострищ было можно. Не медля, Дехтер скомандовал:

      - Вперёд!

      Со стороны Фрунзе-Кэпитал послышалось несколько арбалетных спусков и даже пистолетных выстрелов. Но стрельба велась беспорядочно – диверсанты не ожидали такого развития событий.

      Преодолев линию кострищ, Митяй со своим отрядом выстроился в боевой порядок. В свете фонарей впереди появились силуэты. Отряд противников был больше, но они были растеряны и суетились, что-то выкрикивая.

      - Огонь!, - скомандовал Митяй и сам выстрелил со своего арбалета-культи. Почти одновременно щелкнули спусковые механизмы арбалетов центровиков и нейтралов, громыхнули автоматные выстрелы уновцев. Впереди началась паника.

      - Вперёд! Бегом!, - Митяй, а за ним и его люди, обнажая мечи и пристёгивая штык-ножи, быстро приближались к врагу. Теперь было ясно, что это – американцы и их рабы. Большинство убегали в сторону Фрунзе-Кэпитал. Раненные, а также десяток самых смелых, остались в туннеле, готовясь к ближнему бою.

      Митяй первым врубился в неровный строй американцев, нанося удары своим мечем и отражая их удары культёй-арбалетом. Он пробивался к командиру засады – пожилому американцу. Последний успел несколько раз выстрелить из своего пистолета. Он попал в голову уновцу, но потом меч Митяя разделил его на две части.

      В туннеле лежало тринадцать трупов: Бульбаш, молодой уновец с прострелянной головой и одиннадцать американцев и рабов. Четверо раненных рабов, кто лёжа, кто стоя на коленях, молили о пощаде. По просьбе Митяя, Лекарь оказывал им помощь.

 

      Совещались, что делать. Говорил Рахманов:

      - Не вызывает сомнений, что это - заговор, в котором участвовали военные двух штатов Америки. Значит заговор спланирован президентом. Значит Светлана, Дехтер и Глина либо захвачены в плен, либо убиты (при этих словах Радиста передёрнуло).

      - Сзади - отряд Немига-Холл. Они видели происходившее и готовятся выступить против нас, можете не сомневаться. Те, кто убежал из фрунзенского отряда, сообщили о проваленной засаде. В Фрунзе-Кэпитал тоже срочно готовится отряд возмездия. Штурмовать Немига-Холл и Фрунзе-Кэпитал мы не в силах. Выйти из туннеля не сможем. Нужно признать – мы в западне.

      Спокойно ответил Митяй:

      - Предлагаю, оставить девочку здесь с раненными рабами – думаю, её не тронут. Самим двинуться к середине туннеля и принять бой. Наш последний бой!

      - Дядя, я вас выведу.

      - Что?, - Рахманов удивленно посмотрел на Майку.

      - Я чувствую, куда нам надо идти.

      Ментал внимательно посмотрел на Майку, что-то хотел сказать, но промолчал. Митяй скомандовал:

      - Все за ней.

      Майка сначала шла пешком, потом Радист подхватил девочку на руки, и она показывала путь. Сзади послышался скрип открываемых ворот. За ними с Немига-Холл  пустили погоню. Девочка несколько раз задумывалась, просила вернуться назад, потом снова указывала вперёд. Рахманов подумал, что наметившееся спасение – это пустые детские фантазии.

      Когда они зашли за плавный изгиб туннеля, девочка вдруг показала пальчиком и сказала:

      - Тут.

      Сначала никто ничего не рассмотрел, но потом увидели небольшую дыру, присыпанную щебнем на стыке стены и пола туннеля. Бросились разгребать щебень. Дыра явно вела в какой-то лаз, но в размерах она увеличивалась так медленно. Погоня приближалась и вот-вот появится из-за изгиба туннеля. Неожиданно Комиссар сказал:

      - Прощайте, товарищи!, - и быстрым шагом направился к Немига-Холл, извлекая из карманов свои пистолеты.

Рахманов проводил Комиссара глазами и подумал, что часть секретного задания (не допустить возвращения представителя Красных в Москву) выполнилась сама собой и тут же словил себя на мысли, что этот «успех» его совсем не радует.

      - Да, блин, все всё равно не успеем. Москве передайте привет, - нервно произнёс ещё один уновец и также направился к изгибу туннеля, взведя боёк автомата.

      Комиссар и его неожиданный напарник скрылись за поворотом. Послышались выстрелы: двух пистолетов и одиночные выстрелы АК-74. Кто-то вскрикнул. Погоня остановилась. Один за другим сработало несколько арбалетов. Американцы отдавали команды, подгоняя рабов, которые залегли, спасаясь от выстрелов.

      Наконец, дыра была отрыта. Один за другим они влезли в неё. Оказались в какой-то трубе полутораметрового диаметра в сечении. Митяй, уже находясь в трубе, высунул голову в туннель через дыру, чтобы позвать уновцев. Выстрелов уже слышно не было. Погоня приближалась. Комиссар с напарником сделали своё дело – они задержали погоню. Прошептав: «Боже, прими героев!»- Митяй спрятался в трубе. Преследователи, которых было человек сорок, ничего не подозревая, пробежали мимо и уверенно направились в сторону Фрунзе-Кэпитал.

 

6.6.

 

      Игнат Заенчковский, сидя в ратуше Территории Вест-Гейт, уже в десятый раз перечитывал принесённое ему рабом-посыльным сообщение с Фрунзе-Кэпитал, и не мог поверить прочитанному.

      Игнат стал губернатором Территории шесть лет назад. Теперь ему уже двадцать три года, тогда было семнадцать. Отца он своего не любил и вспоминал о нем с отвращением. Да, собственно, и отцом он ему никогда не был, хотя знали об этом секрете только его мать и с недавних пор – он сам.

      Александр Заенчковский, после высадки американского десанта в Минске, возглавил им же созданную организацию Белорусские Народные Силы, набранную из самых отмороженных представителей минского метро. Боевики БНС плечом к плечу сражались с американскими морпехами и захватили бы весь Муос, если бы не партизанское восстание.

      Когда была подписана Конвенция, Рэй Славински долго думал, что же ему делать с Заенчковским и его детищем БНС. Такого «помощника» близко к себе держать было нельзя. Но и устранять его было неразумно. Поредевшие ряды морпехов не могли контролировать ситуацию в Америке только своими силами. А вот бэнээсовцы с этим справлялись более, чем успешно. БНС был нужен Рэю.

      Славински принял решение отдать Заенчковскому станцию Пушкинскую, крайнюю обитаемую станцию этой ветви метро. Её даже переименовали в  Вест-Гейт. Однако она не получила статус штата, и была названа территорией. Формально губернатором территории являлся Заенчковский. Но в Вест-Гейт был назначен полномочный представитель Президента Штатов Муоса, с которым Заенчковский обязан был согласовывать все важные решения и который имел возможность налагать на любое из них своё вето, снять которое мог только Президент.

      Славински, подписывая указ о назначении Заенчковского губернатором, улыбаясь, напомнил, что он ему отдаёт во владение пол-Америки, в отплату за его честную и самоотверженную службу. Насчёт пол-Америки Заенчковский говорил правду. За  Пушкинской располагались станции Спортивная, Кунцевщина, Каменная горка. Кроме того, разветвленная ветвь подземных ходов вела в десятки неметрошных бункеров и укрытий, расположенных в спальных районах западной и северо-западной частей бывшего Минска. Вот только эти домены были больше обузой, нежели источником доходов для вновь созданной Территории. Маленькие  и голодные дальние поселения не могли прокормить себя, а тем более платить дань.   Заенчковский посылал карательные экспедиции. Иногда им удавалось забрать все припасы непокорной общины, после чего такая община, как правило, вымирала от голода. Но чаще всего община до прихода продразверстки либо уходила, либо баррикадировала входы, либо совершала внезапные нападения на приближающийся отряд карателей.

      Заселить нежилые станции так и не удалось. Сразу после Последней Мировой в них тоже обитали люди, но потом в один день все три станции вымерли. Причина смерти их жителей так и осталась неизвестной;  да никто выяснением причин и не занимался. После этого, уже в Американское пришествие, станции были снова заселены небольшими группами переселенцев, и снова все новоселы в один день вымерли. После этого станцию заселить больше не пытались: не только бэнээсовцы и американцы, даже рабы под страхом смерти отказывались туда идти.

      Вот такое «поместье» выделил Славински своему «боевому товарищу». Игнат Заенчковский, оценивая ту ситуацию на свой ум, проклинал отчима за его мягкотелость. Бэнээсовцев к концу войны было в 4-5 раз больше, чем американцев. Отчиму ничего не стоило осуществить мятеж и взять власть в свои руки. Но Александр Заенчковский был трусом. Он кротко согласился с предложенными условиями и возглавил Территорию Вест-Гейт.

      Формально все бэнээсовцы остались в подчинении Заенчковского, однако фактически они подчинялись президенту и губернаторам тех штатов, где проживали. У самого главы БНС в подчинении  осталось один взвод, которого едва хватало на то, чтобы решать внутренние проблемы.

 

      Александр Заенчковский женился четыре раза. Жены не могли от него забеременеть. Он вызывал медика, тот осматривал женщину и ставил ей диагноз «бесплодие». Смелости поставить этот диагноз губернатору не хватало. Заенчковский после этого отправлял беднягу в верхнее помещения, и брал себе другую жену.

      Четвертой была мать Игната. Шестнадцатилетнюю её приволокли в жилище Заенчковского. У жен Заенчковского возможности общаться с внешним миром не было. Они могли видеть только своего ненаглядного супруга и свирепую надсмотрщицу-бэнээсовку; и иногда медика.       Жена губернатора на одном из медосмотров сама предложила медику стать биологическим отцом будущего сына губернатора. Медик не долго колебался: это было выгодно им обоим. Долго скрывать от губернатора его бесплодие он не сможет. А если последний узнает, что его водили за нос, тогда медику грозят верхние помещения. Таким образом, за несколько «медосмотров» молодая жена Заенчковского забеременела и на следующий год родила ему сына Игната. Медик вскоре умер от оспы, заразившись ею от пациентов. Хранителем тайны отсутствия родства между губернатором и его сыном осталась мать последнего.

 

      Население Америки ненавидело своих господ. Рабы ненавидели американцев, но ещё больше они ненавидели предателей. Особенно главного предателя, который привел врага в Муос. Шесть лет назад Александр Заенчковский был отравлен. Игнат стал губернатором Вест-Гейт (хотя он предпочитал называть свой дом  Пушкинской).

      Игнат решил не повторять ошибок отца. Он провозгласил автономность всех дальних поселений и отношения с ними свелись к взаимовыгодной торговле. Он не отменил рабство, однако запретил убийство господами своих рабов и членовредительство им, так как это «…существенно сказывается на численности народонаселения, а, следовательно, и на безопасности Территории Вест-Гейт и всей Америки». Полномочный представитель не увидел в этих решениях ничего крамольного и не наложил на них вето. Правда лояльность полпреда стоила Территории Вест-Гейт не дёшево: тот увёз с собой три мешка сушеного картофеля и два огромных копченых свиных окорка.

      Ни то, чтобы Игната его подданные сильно любили. Но рабы, зная о порядках в штатах и помня прежнего губернатора, согласны были терпеть его молодого последователя.

 

      В письме, которое читал Игнат, было написано, что президент убит. Полагают, что это сделали «земляне» (Опять эти земляне!). Губернатор ходил взад и вперёд по кабинету. Его жена Алла вышла из-за ширмы с пятимесячным ребенком на руках. Он в двух словах рассказал ей о письме. Алла посмотрела на мужа, потом мягко сказала:

      - Игнат, у тебя есть выбор. Сейчас или никогда! Если во что-то вмешались земляне, значит надо или идти вместе с ними или ждать погибели.

      Игнат нервно воскликнул:

      - Да, что вы эти бабские россказни слушаете и пересказываете. Земляне... земляне… Земляне сказали… Земляне сделали…

      От крика заплакал ребенок, и Алла ушла снова за ширму, оставив Игната одного со своими мыслями.

 

      Игнат вёл за собой отряд. Он шёл по туннелю первым. На нём короткая кожаная куртка и кожаные брюки, под курткой – бронежилет, который всегда носил его отчим и который не спас его от яда. Бронежилет Игнат  одел впервые и впервые взял в руки пулемет Калашникова – тоже унаследованный от отчима. За Игнатом шел отряд с Вест-Гейт: сто двадцать бэнээсовцев и рабов. Он никого не заставлял идти за собой. Просто каждому рабу, участвующему в освободительном походе, он в случае успеха операции пообещал освобождение. И они пошли…

      С бэнээсовцами было ещё проще. Он провёл открытое голосование по вопросу похода на Фрунзе-Кэпитал. «Против» проголосовало шесть человек. Все они теперь под стражей, что делать с ними дальше, он разберётся потом. А теперь он смело смотрел вперёд. Те, кто шёл за ним, были не менее решительны.

 

      Подошли к кордону Молод-Парадиз. Рабы-пограничники, видя небывалое войско, побросали оружие, не обращая внимание на крики сопляка-бэнээсовца, махавшего арбалетом, но так и не решившегося выстрелить. Игнат подошёл к горе-защитнику, который чуть не плача, наставил на него взведенный арбалет, и спокойно сказал:

      - Идёшь с нами?

      Пацан закивал головой.

      Молод-Парадиз был взят без единого выстрела. Всё произошло быстро и неожиданно. Американцы и бэнээсовцы штата были собраны в туннеле. Игнат Заенчковский выступил перед ними, сообщив, что они имеют полное право на самоопределение и предложил проголосовать по вопросу присоединения Молод-Парадиз к Республике (названия будущего государства он ещё не придумал и поэтому назвал его просто «Республикой»). По результатам голосования все несогласные и воздержавшиеся бэнээсовцы, а также все американцы, не зависимо от того, как они проголосовали, были арестованы. Лояльным было разрешено принять участие в «освободительном походе».

 

      К Фрунзе-Кэпитал шёл полк, выросший до двухсот человек. В столичном штате было неспокойно. Смерть Президента для всех была неожиданной. Кто возглавит Америку? Причём остро стоял вопрос не только о личности предводителя, но и о том, из какого класса он будет: американец или бэнээсовец. На всякий случай и те и другие не выпускали из рук оружие. Готовились к столкновениям. Нервозность передалась и рабам - они вот-вот начнут бунтовать.

      И без того напряженную атмосферу штата буквально взорвали выстрелы в туннеле со стороны Молод-Парадиз. Это стрелял пулемёт губернатора Вест-Гейт. Нападения оттуда никто не ожидал. В связи с приходом «парламентеров» со стороны Немига-Холл, думалось, что напасть могут именно с той стороны. Поэтому все запасы огнестрельного оружия были переданы усиленному кордону в туннеле на Немига-Холл. В штате началась паника. Наспех было сформировано подкрепление, но вот уже Игнат Заенчковский со своим пулеметом, не прекращая огонь, вошел на станцию. Из туннеля выбегали всё новые и новые штурмовики, опьянённые быстрой победой над малочисленным кордоном фрунзенцев.

      Со станции началось бегство в туннель к Немига-Холл, а также в боковые ходы к дальним поселениям. Столичные американцы и бэнээсовцы отчаянно сопротивлялись, отстреливаясь из хижин и засев за брустверами наспех сооруженных баррикад. Ими же были расстреляны все лампы освещения станции. Но надежды, что это остановит нападавших, не оправдались - рукопашный бой продолжался в темноте, освящаемой немногочисленными фонарями. Последние очаги сопротивления были сломлены к утру.

 

      Бежавшие с Фрунзе-Кэпитал американцы и бэнээсовцы принесли ужасную весть своим коллегам на Немига-Холл. Губернатор, узнав это, пришёл в неистовство. Тяжеловес стал противно визжать: «Что мне делать? Нам всем конец!». Ему показалось, что одна из его наложниц при этом злорадно ухмыльнулась. Он заорал, брызжа слюной:

      - Что ты ржёшь, скотина?… Смерти моей хочешь?... Или ты заодно с ними?... Стража-стража!... Отрубите заговорщице голову…

      Побледневшую и трясущуюся девушку голышом потащили на выход. Но через пять минут она свободно вошла в жилище губернатора в сопровождении нескольких бэнээсовцев-администраторов. Она была одета, и в руках у неё был арбалет. Губернатор начал заискивающе просить:

      - Нинка! Нинка! Ты чего? Девочка моя… Я же пошутил… Ты же говорила, что лю…,- изливания толстяка закончились на пол-слове - во лбу у него торчала арбалетная стрела, хладнокровно выпущенная наложницей, в отместку за все причинённые ей обиды и унижения.

      Оценив ситуацию, бэнээсовцы Немига-Холл приняли решение, которое им показалось единственно правильным в данной ситуации. Они устроили кровавую резню, в ходе которой убили всех американцев. После этого во Фрунзе-Кэпитал был направлена делегация с просьбой о добровольном вхождении поселения Немига (американскую часть названия станции они решили не упоминать) во вновь создаваемую Республику.

 

      Светлана сидела в квартире на Фрунзе-Кэпитал, в которой временно квартировался Галинский. Перед ней стояла миска, доверху наполненная тушеным картофелем с мясом. Теперь ей разрешили есть, сколько хочет. До этого ей давали есть по чуть-чуть, чтобы не случилось несварения кишечника.

      В вонючей яме она и Глина провели четыре дня. Странный оказался этот офицер Центра. Он обращался со Светланой так, как будто её ненавидел: постоянно ей грубил, словесно унижал. Но когда стражники попытались вытащить её наверх, чтобы отвести к морлоку, он с голыми руками кинулся к ним и выхватил у одного из рук арбалет. Под угрозой арбалета стражник отдал центровику колчан со стрелами, а сам вылез из ямы. Тогда Глина втащил лестницу в яму и сообщил, что из ямы никто живым не выйдет, пока не вернётся его командир. Стражники могли запросто их перестрелять сверху, но на это у них не было разрешения Президента и поэтому они терпели. А спросить у президента боялись, так как пришлось бы доложить, что безоружный пленный разоружил конвоира.

      А потом наверху началась какая-то суета. По крикам стало понятно, что убит Президент. Кто это сделал, Светлана догадалась сразу.

      Светлана потрогала скулу. Боль ещё не совсем прошла. Это у неё след от тяжелой руки Глины. Стражники в яму им кидали по две недоваренных картофелины в день. После того, как у неё случился голодный обморок, Глина потребовал, чтобы она ела и его порцию.  Она категорически отказывалась, тогда он её ударил наотмашь. После этого она съела две картофелины своего сокамерника. Возможно, эта добавка спасла её от голодной смерти.

      Тряслись руки, хотелось быстрее набить желудок, но она старалась есть медленно, хотя удавалось это с трудом. Галинский, видя её смущение, отошел и отвернулся к стене, якобы рассматривая узор выцветших обоев.

      Когда Светлана съела всю порцию, она, убедившись, что однокурсник на неё не смотрит, быстро облизала миску изнутри и поставила на стол. Есть хотелось ещё.

      - Спасибо, Гена.

      - Да ладно тебе. Что дальше думаете?

      - А какие новости насчёт нашего отряда?

      - Никаких. Известно, что они вошли в туннель, раскатали засаду с Фрунзенской, а потом, как сквозь землю провалились. На Фрунзенскую они не пришли, на Немигу не возвращались. Думают, что они наткнулись на шатуна.

      - Здесь же шатунов не было.

      - В Большом Проходе их тоже когда-то не было.

      - Нет, я уверена, что они живы.

      - Уверена, - с ухмылкой передразнил Галинский, - Что дальше делать собираешься - я спрашивал.

      - Пойдём с Глиной к Партизанам. Вернее, я к Партизанам, а он – в Центр. Я думаю, что Радист и Митяй тоже пойдут к Партизанам. По неметрошному Муосу они ходить не будут. Тем более с Майкой… Какая же я была дура, почему мне было её не отправить к Партизанам ещё с Нейтральной…

      Светлана, согнувшись и обхватив голову руками, дальше разговаривала сама с собой:

      - Нет, пока Митяй жив, а убить его не просто;  Майка тоже будет жива. И Радист тоже… Он хоть драться и не умеет, но за Майку он глотку кому угодно перегрызёт..  И другие уновцы тоже…

      Галинский перебил замыкающуюся в себе Светлану:

      - Да, ребята ещё те. Этот вожак их, который с вами был…

      - Дехтер?...

      - Да-да, Дехтер… Про него уже легенды складывают. Говорят, что он послан землянами. До сих пор не могут понять, как он со связанными руками, раненный, нашего любимого Президента в ад отправил, да его стражу перекалечил. Кстати, ты ещё всего не знаешь. Этих самых стражников, которые убили вашего командира, сейчас под пытками допрашивают. Так вот они говорят, что Дехтер в последние секунды жизни ломал какой-то чемоданчик, принадлежавший покойному президенту. Инквизиторы с Вест-Гейт нашли обломки этого чемоданчика. Оказалось, что это куски компьютера. Помнишь, нам про такие умные штуки в универе рассказывали? Электрики посмотрели и сообщили, что некоторые детали в результате поломки именно перегорели. То есть компьютер на момент его уничтожения функционировал. Пришли к выводу, что компьютер приводил в действие какой-то механизм или оружие, представлявшее собой угрозу Муосу. Вспомнили, что президент своим приближённым, когда был пьяным, бахвалился, что он весь Муос может в мгновение ока стереть в порошок. Уверен, что Дехтер не зря своей жизнью пожертвовал.

      - Я уже сама начинаю верить в диггерские легенды о Посланных.

      - А во всесильных землян ты не веришь?, - с усмешкой спросил Галинский.

      - Да нет пока… А ты чего такой невесёлый. Американцев свергли. Вот-вот рабство отменят.

      - Ой, Света! Что-то страшат меня эти перемены. Молодой Президент Республики, понемногу пьянеет от власти. Рабство он отменять, кажется, раздумал. Только тем, кто участвовал в революции, объявил свободу и набрал их в свою армию. В туннелях  американцев и бэнээсовцев десятками расстреливают, даже тех, кто ничего плохого не сделал; даже тех, кто принял Республику. Семьи расстрелянных отдают в рабство вчерашним рабам – нынешним рекрутам новой армии.  Президент, похоже, готовится идти дальше. Он и меня-то вызвал, потому что я тебя лично знаю. Так двузначно мне объяснил, что надо бы тесные контакты с Партизанами и Центром налаживать, да побольше информации о них выведать, в особенности про численность армии, вооружение и так далее. Боюсь, что наш Президент – это новый диктатор, который со временем попытается захватить Муос. А это снова кровь, разруха, голод… Колесо истории дает новый виток. Я ему про ленточников пытался напомнить – он же их на Вест-Гейт не встречал, слишком далеко от их территорий. Так он меня выгнал, сказал, что я «сцыкло» и что если я ещё раз его по мелочам побеспокою, он и меня в расход пустит… Да я-то ладно. Вот Настюху мою с детками хотелось бы увидеть …

 

      Игнат Заенчковский сидел в кресле покойного Президента Штатов. Это было шикарное вращающееся кожаное кресло, в котором он буквально утопал. Теперь это его кресло – кресло Президента Республики. Игнат, улыбаясь, смотрел на стилизованную карту Муоса, аккуратно нарисованную цветными карандашами, висевшую на стене президентского кабинета. Вот они: две большие дороги линий давно уже нефункционирующего метро. От этих двух артерий, как капиллярные сосуды, во все стороны расходятся паутинки переходов, ходов и коллекторов. Эта вселенная под названием Муос лежит у его ног.

      Он молод, силен. У него много энергии и большие планы. У него есть друзья и соратники. У него впереди много побед. Скоро весь Муос будет Республикой. Его любимая и любящая жена Алла станет Первой Леди этой Вселенной. Когда он, устав от трудов и побед, решит уйти на отдых, он подарит эту Вселенную своему сыну Аркадию. Он заулыбался, вспомнив своего маленького забавного пятимесячного Аркашу. Сейчас его Алла с Аркашей на руках войдёт в их квартиру-кабинет. Он их расцелует и расскажет о своих планах. А Алла будет восхищаться своим могущественным мужем. А потом, когда ребенок заснет, он возьмет её на руки и отнесёт на кровать. Сегодня дела могут подождать…

      Дверь открылась.

      - Господин Президент!, - растерянно моргая глазами на Игната смотрел его управляющий, - Господин Президент, ваша же... жена и сын…

      - Что с ними?!

      - Ленточники! Они напали на кортеж в туннеле. Мы нашли только одного живого солдата.    Ленточники подумали, что тот убит и не забрали с собой... Игнат Александрович. Никто не думал, что ленточники могут напасть в этом туннеле – их там никогда раньше не было…

      - Нет!!! Нет!!!, - Президент выбежал из кабинета и побежал к туннелю в направлении Фрунзенской… 

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com