1. Москва
  2. Минск
  3. Партизаны
  4. Нейтралы
  5. Центр
  6. Америка
  7. Ленточники
  8. Диггеры
  9. Поверхность
  10. Посланный
 
МУОС : ЧИСТИЛИЩЕ
(продолжение)


 

 

5. ЦЕНТР

 

5.1.  

      Сразу же после Последней Мировой войны, по привычке, минский метрополитен и система прочих подземных коммуникаций и убежищ, продолжали называть МУОСом. Эта аббревиатура уже совсем не актуальной, первоначальное её значение со временем забылось и  постепенно слово Муос стало именем собственным, обозначавшим Вселенную подземного Минска.

 

     Валерий Иванюк по-прежнему считался Президентом Республики Беларусь, хотя теперь он управлял доменом меньшим, чем довоенный мэр какого-нибудь райцентра. Первым делом он сократил Правительство, оставив всего нескольких министров. Остальные чиновники были понижены до уровня простых служащих, связников, инспекторов, направлены для управления станциями, а большинство - стали простыми рабочими. Это вызвало возмущение вчерашних белых воротничков. Президент распустил свою охрану, оставив одного Тимошука. Но даже оставшиеся при власти были недовольны решением Президента о сокращении пайков.

      Исключение Президент сделал только  для учёных, вошедших в число созданного им Учёного Совета, а также работавших в нескольких наспех созданных лабораториях. Он старался их обеспечить всем необходимым, в том числе повышенными пайками, считая,  что голод не должен мешать мыслительному процессу. Иванюк рассчитывал, что именно наука – то спасительное средство, которое поможет выжить сошедшим под землю, а со временем вернуться им обратно. Между тем прогнозы учёных повергли в уныние: во время Последней Мировой воюющие стороны применили кобальтовые бомбы и существующий уровень радиации не позволит выбраться на поверхность в течении многих десятилетий. Муос станет для минчан единственным домом на десятки, а может быть и сотни, лет. Если запущенная геотермальная станция, функционировавшая вблизи Университета, обеспечила потребности в электроэнергии большей части метро, то запасов продовольствия оставалось месяца на четыре.

      Основными артериями Муоса по-прежнему оставались линии метрополитена. Весь Муос был поделен на четыре административных сектора: Центр, Восток, Юг и Север. Новый Парламент состоял из полномочных представителей каждой станции метро, а также представителей бункеров и убежищ с численностью населения более 100 человек.

      Созданные из числа бывших военных и сотрудников МВД силы безопасности взяли под контроль склады с продовольствием, медикаментами, оборудованием. Была проведена перепись населения, численность которого составила 142 тысячи человек. Безопасные помещения Муоса не могли их всех вместить. Все помещения были условно разделены на верхние и нижние.   Иванюку пришлось принять непростое решение: в верхних помещениях, где уровень радиации был высок, решено содержать тяжело больных, нетрудоспособных, женщин и мужчин свыше 50 лет. Там, где между верхними и нижними помещениями не было гермодверей, они были установлены.

      Администраторы и инспектора на перенаселённых станциях и в бункерах зачитывали воззвание Президента о необходимости разделения для сохранения жизни младших поколений и будущего всего народа. В большинстве своём народ принял эту «временную» меру, не зная  ещё, что это далеко не последнее разделение в истории Муоса. Но на станциях Автозаводской и Парке Челюскинцев, а также в бункере Комаровского рынка произошли стихийные восстания, которые пришлось подавлять силам безопасности.                                

      Со временем самой насущной стала продовольственная проблема: еды катастрофически не хватало, довоенные запасы были давно съедены. Учёные, не выходя из своих лабораторий неделями, в срочном порядке закончили селекцию нерадиоактивного картофеля. Но первый урожай  картофеля, добытый ценой сотен жизней, не смог всех накормить. Необходимо было расширять пашню на поверхности, а значит увеличивать количество крестьян, которые будут картофель возделывать во время короткого ядерного лета. Ряд заселённых туннелей и прочих помещений под землей необходимо использовать под фермы и оранжереи. А значит, нужно ещё больше людей отправлять в верхние помещения.

      Ученые социологи и экономисты предложили систему цензов возраста и  значимости. По их мнению каждый в возрасте свыше 40 лет должен уходить в верхние помещения, за исключением специалистов, представляющих особую значимость. После принятия Парламентом цензовой системы треть станций взбунтовались. Некоторых Парламентеров, голосовавших за закон, убили. Большой кровью порядок был восстанолен в большей части Муоса. Но Восток далее Площади Победы вышел из-под контроля, большая часть неметрошных убежищ и коммуникаций Юга и Востока стали неуправляемыми. Эти поселения перестали платить налоги, выходить на общие работы, впускать на свои станции инспекторов и силы безопасности. Восстанавливать контроль над этими территориями уже не было сил и времени.

      Из подконтрольной части Муоса целые семьи, спасаясь от ценза, бежали в неметрошную часть подземного Минска. Многие из них там погибали, некоторые примыкали к созданными или создавали новые общины и поселения. Значительная часть становилась бандитами, нападавшими на обозы, станции и другие поселения, грабя, насилуя и убивая.

 

      В подконтрольной Президенту части Муоса за год население сократилось в два раза. А продовольствия все не хватало. Смерти от голода, а также от сопутствующих голоду болезней и эпидемий, стали обычным делом в Муосе. Ко всему в тот злополучный год в июле случились заморозки со снегом и большая часть высаженного на поверхности картофеля погибла. Учёный Совет разработал «Временную систему мер по созданию антикризисной социальной структуры общества». Суть состояла в дроблении населения Муоса на девять уровней значимости. В соответствии с уровнями значимости его обладатели получали продовольственные пайки и другие блага. Уровни 8-9 были практически бесправны.

      Пробежав глазами законопроект, Валерий Иванюк вскипел:

      - Это куда ж мы катимся, господа? В рабовладельческий строй? К кастовой системе? Да как вы могли такое предложить мне? И каким же уровнем значимости вы наделили себя?, - Иванюк заглянул в представленную учёными таблицу, - В первый конечно! Значит, будем жировать, а народ пусть дохнет, чтоб прокормить нас с вами. Не бывать этому! Да, нам сейчас тяжело, но экономика налаживается. Один неурожай не должен нас бросить в пучину средневековой дикости!

      Парламент тоже не поддержал эту инициативу Учёного Совета. И отклонил ещё более жестокий проект учёных о начале лабораторных опытов по созданию людей-рабов, которые смогут жить на поверхности.

 

      На следующий день после голосования Иванюк выехал на станцию Октябрьская. Здесь проводились работы по переоборудованию перехода между Московской и Автозоводской линиями метро в оборудованный рельсами туннель, который должен был заметить обрушившийся стационарный туннель соединявший две ветки. Окончание работ по каким-то причинам задерживалось и Иванюк лично хотел с этим разобраться. Он решительно вошёл в переход, из которого  выгнали всех рабочих. С ним были Председатель Учёного Совета, верный телохранитель Семён Тимошук, а также два министра: министр обустройства и коммуникаций и министр внутренней безопасности Шурба Сергей. Шурба сам напросился в эту поездку, мотивируя тем, что для внутренней безопасности создание туннеля не менее важно, чем для экономики Муоса.

      В туннеле их встретили начальник строительства и ещё три каких-то специалиста с саквояжами и в респираторах. Президент, подходя к строителям, уже было собрался начать жесткий разговор по поводу срыва графика работ, как его за плечо дернул Тимошук:

      - Они мне не нравятся…

      В этот же момент «строители», распахнув чемоданы, стали доставать оттуда оружие. Тимошук привычным движением выхватил из оперативной кобуры пистолет, произвёл несколько выстрелов на опережение, одновременно забегая перед Президентом и становясь между ним и террористами. Террористы так и не произвели ни одного выстрела – они уже лежали, и у каждого было снесено по пол-головы. Остался стоять только «начальник строительства» - у него не было оружия, поэтому Тимошук в него не стрелял. Президент потребовал:

      - Сними маску.

      «Начальник строительства» снял респиратор. Это был Удовицкий – бывший глава МУОСа.

      - Ты? Тебя ж приговорили к досрочной высылке в верхние помещения. Мне доложили, что приговор исполнен.

      - Валер..., - крикнул Тимошук, но предупреждение телохранителя заглушил выстрел. От пули в затылок смерть наступила мгновенно.

      Министр внутренней безопасности навёл на Президента ещё дымящийся пистолет.

      - Да, Валерий Петрович, это я выпустил Удовицкого и других отстранённых вами руководителей. Чтобы они подготовили переворот. Правда, подготовились они, как вы видите, не очень… Ничего нельзя доверить другим, всё нужно перепроверять и контролировать. Поэтому-то я и напросился с вами в эту поездку.

      - И что дальше?

      Ответил Удовицкий:

      - Дальше? Мы принимаем жизненно необходимое решение о введении ценза значимости. Ты, наш идеалист и романтик, ослеп. Всё население Муоса думает только о том, как им урвать кусок жрачки и при этом не работать. А жрачки-то на всех не хватает, а работы-то много! Естественно, кто-то должен это быдло заставлять пахать и ограничивать их в потреблении пайки. Естественно, для этого нужна определённая смекалка, сила воли и твёрдость, которые характерны только элите общества. И естественно, что элита должна получать больше благ, чем это самое быдло, им управляемое. Всё очень просто и понятно! И так, кстати, было всегда. Конечно, отбор в элиту будет справедливым. Мы не повторим ошибок прошлого, не допустим наследования своего положения. Наверх можно будет пробиться только своим умом и трудолюбием. В чём же несправедливость, Президент?

      - Сколько станций в минском метро?

      - Что? При чём тут это?

      - Нет, ты ответить…

      - Да не знаю я, сколько станций: двадцать или тридцать, какая, к черту, разница?

      - Ты, глава МУОСа, который должен был здесь под землей всё обустроить, ты даже не знаешь, сколько станций в Минском метро! Если бы, ты не проворовался, если бы ты не загубил порученное тебе дело, минчане бы здесь не умирали тысячами. Но при всём при этом ты себя считаешь элитой! Ты – моральный мутант, я не хочу с тобой разговаривать... А ты, министр внутренней безопасности, ты то чего добиваешься?

      - Да вы знаете сами, Президент. Я не согласен с вашей мягкотелой политикой управления. На сколько спланированных мною акций по наведению порядка вы наложили вето?! Муос надо объединять и спасать…

      В это время Удовицкий поднял автомат одного из убитых террористов, передёрнул затвор, навёл его и выстрелил. Так был убит последний Президент Республики Беларусь.

      Удовицкий отбросил автомат:

      - Ладно, идёмте, у нас много дел.

      Шурба, не двинувшись с места, ответил:

      - Тебе некуда идти. Президент был прав – ты ничего из себя не представляешь. Мы все мучаемся сейчас из-за тебя и таких, как ты. Я поручил тебе это грязное, но простое дело, но ты даже с ним не справился. Один дед с пистолетом перестрелял всех твоих недоделков. Министр внутренней безопасности поднял свой ПМ. Удовиков жалобно заскулил:

      - Нет, не надо, прошу тебя. Я пригожусь…

      - Да…, ты пригодишься… но мёртвым. Кто-то ведь должен быть виноват в убийстве Президента.

      Прогремел ещё один выстрел.

 

      Президент был похоронен с почестями. Министр Шурба сам занялся организацией похорон и «расследованием» заговора «удовицковцев». По результатам расследования, как участники заговора (сообщники Удовицкого) были арестованы, а затем казнены нескольких наиболее преданных сторонников убитого Президента.

      Молодого министра не интересовала власть, он был предан безопасности и единству Муоса. Все административные полномочия он передал Учёному Совету, а сам лично возглавил операцию «Восток», целью которой являлось присоединение восточного административного сектора. Отряд сил безопасности в двести человек победоносно дошел до станции «Московской», где встретил ожесточенное сопротивление местных. Министр Шурба не отсиживался за спинами бойцов, а сам повёл их в бой. На штурме баррикады он был убит.

      После смерти министра внутренней безопасности оказалось, что присоединение Востока никому, кроме покойного, было не нужно. Военные Центра просто ушли со станций, которые по инициативе Шурбы были присоединены к метрополии большой кровью.

      Учёный Совет распустил Парламент, сократил Министров, набрав, вместо них, администраторов. Начались опыты по выведению людей-рабов, которые смогут жить на поверхности. Начато введение цензовой системы уровней значимости. Но до конца эта реформа была проведена только в самом Центре. Осуществить её в полной мере не удалось – этому помешала Американская война.

        Президент был символом погибшего государства. После его гибели Муос стал разваливаться, неуклонно скатываясь к дикости и анархии.

 

5.2.  

      Не смотря на объяснения Ментала, у ворот Октябрьской обоз остановился в нерешительности. Каждый из них недавно был здесь, вернее был уверен, что был. Они ведь здесь  вступили в бой с реальными врагами, которые чуть их всех не погубили. На этой станции ушли в небытие их товарищи.

      Вперёд вышел Комиссар и решительно стукнул три раза кулаком в металлическую конструкцию ворот. С той стороны раздался скрежет… Бойцы передернули затворы автоматов и взвели арбалеты. Концом протяжного скрежета явилось открытие небольшого лючка, на уровне лица Комиссара. В лючке появилось лицо, вернее пол-лица, так как всего лица в амбразуре видно не было. Пол-лица спросило грубым голосом:

      - Кто такие?

      - Обоз с Тракторного…

      - Что-то я таких морд с Тракторного не помню…

      Вышла Купчиха:

      - А мою морду помнишь?

      Дозорный немного смягчил голос:

      - Твою морду... мордочку я помню, Купчиха.

      - Ну так открывай…

      - Я б открыл, но вдруг вы Чужие?

      - Какие Чужие? Ты ж сказал, что признал меня…

      - Я сказал, что признал твою мордочку, а ты ли это – я не знаю…

      - Да что ты несешь?

      - А то и несу. Последний обоз через Большой Проход три недели назад пришел. Тоже за своих признали… А как мы ворота открыли, палить с арбалетов стали, еле отбились от них. Троих наших убили, даже тел потом не нашли. Вот я и говорю, Купчиха, или не Купчиха, почем мне знать, что ты – настоящая…

      - Да настоящая я, что не видишь? Если не веришь, Серика покличь…

      - Точно, Серик то тебя узнать должен, - хихикнуло пол-лица, - Вот ты и заходи, тебя одну проверять будем, а остальные на тридцать шагов назад отступите.

      Обоз отошел  назад. Массивные ворота с громким скрежетом приподнялись, открыв внизу небольшую щель, в которую ползком едва протиснулась Купчиха. Как только в тени скрылись её пятки, ворота упали.

 

      Обоз ждал с пол-часа. Как Серик «проверяет» Купчиху, все догадывались, но вслух об этом не говорили. Неожиданно ворота заскрежетали и поднялись в человеческий рост. Тот же дозорный кивнул, заходите, мол, проверили, всё нормально.

      Когда они вошли на станцию, их окружили со всех сторон центровики. Солдат было человек пятьдесят – видимо весь штатный вооруженный отряд станции. У всех в руках взведенные арбалеты, однако по равнодушным лицам и вялым движениям было видно, что это делается больше для порядка, на всякий случай. Видимо Купчиха в достаточной мере доказала свою подлинность. Из стоявшей неподалёку сторожки вышла сама Купчиха, проказливо улыбаясь и демонстративно поправляя на себе блузку, а за ней и Серик – широкоплечий рыжий детина лет двадцати пяти.

 

      Октябрьская была первой встретившейся им станцией Центра.  Станция выглядела чище и приличней, чем все увиденные ими ранее. Жилища и другие помещения здесь тиснулись в 2-3 этажа, но они были собраны из однотипных металлических каркасов, между которыми крепились жестяные, резиновые, фанерные или полотняные «стенки». Каркасы были ржавыми, а стенки дырявыми, но все-таки геометрическое построение Октябрьских «кварталов» создавало иллюзию аккуратности, чистоты и благополучия местных жителей.

      На Октябрьской было необычно (для минских станций) светло. Шесть ламп освещали длинный помост. Геотермальная станция Центра давала возможность для такой расточительности.

      Жители станции были одеты в комбинезоны из грубой ткани. На них имелись нашивки или неаккуратно выполненные прямо краской по ткани  облезлые цифры от 1 до 9. Они обозначали уровень значимости (или просто УЗ) носителя одежды. Первый уровень (УЗ-1) значимости имели только представители Совета Ученых (впрочем на Октябрьской такие не жили), девятый уровень – мутанты-рабы и приравненные к ним,  то есть те, кто не имел здесь никаких прав (их тоже здесь не было - они не спускались с верхних помещений). Цифровые  обозначения имелись и на жилищах Октябрьской, обозначая уровень значимости их обитателей. От уровня значимости зависели размер пайка, качество жилища, объём прав и обязанностей, ну и конечно, положение в обществе.

      Циничная кастовая система Центра, впрочем, оказалась довольно функциональной. Кастовая раздробленность была эффективным средством против возможных революций, позволяла хорошо управлять народом, а также создавала центровикам стимул для продуктивной работы и повышения уровня образования – единственных провозглашённых критериев, которые позволяли доказать свой более высокий уровень значимости, и, не дай Бог, не упасть на более низкий. Хотя для девятого и восьмого уровней значимости (соответственно мутанты-рабы и мутанты-надсмотрщики и к ним приравненные) - перспективы такие не открывались: выше восьмого уровня они подняться не могли. Да и для других слоев основным способом продвижения вверх являлись не трудовые успехи, а мзда Инспекторам.

      Жители других районов Муоса, кроме мутантов, ленточников и диггеров, для центровиков были заведомо УЗ-7, и лишь обучавшиеся в Университете Центра имели тот уровень, который им присваивался после выпускных экзаменов.

      Всё это шептала Светлана Радисту, пока они топтались под присмотром военных, обозначенных цифрами «6» и «5». Радист рассеянно спросил:

      - А у тебя какой уровень?

      - У меня – УЗ-3. Более высокого внешним не присваивают. А для Партизан уровни ничего  не значат, сам понимаешь.

      Радист внимательно посмотрел на Светлану. Он давно понял, что Светлана очень умна. Видимо это заметили и центровики, когда она, ещё девчонкой, у них лечилась и сами предложили партизанскому руководству выучить девушку, а по результатам учебы присвоили ей третий уровень значимости.

      - А зачем они учат Партизан?

      - Ну, во-первых, учат они не только Партизан: у них учатся и Америка и  Нейтралы и даже, Светлые диггеры. Во-вторых, это совсем не бесплатно. За обучение одного Специалиста Партизаны отдают по две свиньи в год. В-третьих, Центру нужны союзники, да и в торговле с нами они заинтересованы. А если у нас не будет Специалистов, то мы или вымрем или впадём в дикость. А ведь мы поставляем Центру свинину, кожи, велосипедные механизмы, полотно из леса… Им мы нужны, поэтому они нас и обучают. Хотя делают это ровно настолько, насколько этого достаточно, чтобы мы сводили концы с концами. В сокровенные тайны Центра они нас не посвящают.

      - А чего мы ждём?

      - Как чего? Главный администратор станции имеет УЗ-3. Он-то точно посчитает ниже своего достоинства общаться с нами. Ему доложили про нас, и он поручил какому-нибудь холую из числа администраторов 4-5 уровня с нами пообщаться. Холуй также должен сделать вид, что он не спешит встретиться с нижайшими седьмого уровня (про мой уровень они не знают – на мне ж не нарисована цифра), а одновременно он демонстрирует свою занятость, а значит повышенную значимость. Мы должны протоптаться, как минимум час, чтобы потешить его значимость, а потом он пригласит нас на аудиенцию.

      Они прождали полтора часа, после чего к ним подошёл мужичек, с шестеркой на рубахе,  который деловитым торжественным голосом заявил:

      - Вас приглашает администратор пятого уровня Аркадий Аркадьевич. Оставьте здесь оружие.

      Светлана и Рахманов ушли. Дехтер тоже хотел идти, но Светлана отговорила его, сказав, что из-за маски Дехтера у них могут возникнуть неприятности: администратор или посчитает неснятую маску оскорблением для себя или, ещё хуже, посчитает Дехтера мутантом или ущербным. Тогда его, по местным законам, должны арестовать, нарисовать на нём восьмерку или девятку (как повезет) и отправить в верхний лагерь. Дехтер согласился, что ему идти не стоит.

      Они вернулись через три минуты. Рахманов о чем-то, бубня про себя, ругался, а Светлана улыбалась одними глазами. Радист спросил:

      - Что там?

      - Да, как я и предполагала, их значимость не посчитал возможным для себя даже взглянуть на нас. Рахманов распинался ему о цели нашего похода, спрашивал про приемник, а тот делал вид, что не слышит и якобы внимательно читает очень важную бумагу. В конце только устало протянул: «Свободны».

      - И что?

      - Да так всегда тут. Он хотел бы взять мзду с нас, но боится. Меня он знает, знает мой уровень, дико завидует и ненавидит. Формально, если на мне не нарисована цифра, он не обязан оказывать мне почести, но рабская привычка всё равно заставляет его чувствовать себя ущербным передо мной. Выпендрился, и отцепился. Хотел бы взять мзду, да боится: а вдруг у меня связи в Центре и я доложу. Ему тогда, в лучшем случае, седьмой уровень, а в худшем – и девятый можно схлопотать.

      - Так ведь ты говорила, что на восьмом-девятом только мутанты.

      - Не только. Ещё и инвалиды, больные, ущербные. Если  кто-то совершит преступление – его делают инвалидом: отрежут там язык или выколют глаз прилюдно – и есть основания считать приравненным к мутанту, а значит присвоить восьмой-девятый уровень. Да и УЗ-7 – это группа риска. Они ночуют внизу, но работа их, главным образом, связана с верхними помещениями или выходами на поверхность. А, значит, они быстро гробят здоровье. Если УЗ-7 приболеет или не выполнит норму, ему могут запретить ночевку внизу – и тогда седьмой уровень уже ничем не отличается от восьмого-девятого. Им совершенно наплевать – будет это больной сорокалетний мужик или же двенадцатилетняя девочка-подросток, случайно подвернувшая ногу.

      Порою  в верхних помещениях не хватает рабочих рук. Тогда они делают чистки.       Администраторы составляют список «неподтвердивших свой уровень значимости» из числа неугодных и отдают его военным. А те идут по списку, выдергивают «шестых» и «седьмых» из своих жилищ и тянут наверх, передают мунтантам-надсмотрщикам. Те же, в свою очередь, устраивают им жесткий приём. Ведь мутанты, которым выше восьмого никогда не подняться, ненавидят нормалов.

      - Дикость какая-то.

      - Эту дикость они называют научной упорядоченностью и оптимализацией. Поэтому-то партизаны и отошли от Центра. У нас голоднее, в Верхних лагерях больше народу, живём меньше, но хотя бы все по справедливости. А здесь сплошной цинизм.

      - И чего ж они терпят?

      - А куда деваться? Лет пять назад было восстание на «Институте Культуры» - его подняли шестые-седьмые уровни, седьмые-девятые на верхних помещениях поддержали восстание. Свою станцию  они объявили «Незалежнай Камунай» [Бел: Независимой Коммуной]. Продержались две недели. Потом восстание жестко подавили и всё население – от мала до велика, даже младенцев,  и даже администраторов, которые не поддержали восстание (но его допустили!) изувечили и распределили по верхним помещениям, передав их в руки свирепых мутантов-надсмотрщиков. А на Институт Культуры заселили переселенцев с других станций, бункеров и убежищ. После этого восстаний не было. Ну, бывают, иногда, мелкие протесты, когда из семьи забирают родившегося ребенка с отклонениями или кого-нибудь приболевшего. Однако любое возмущение – и ты оказываешься на два-три уровня ниже. Поэтому они и терпят.

      Радист взглянул другими глазами на порядок на Октябрьской. Он увидел разрисованных цифрами людей, которые или что-то делали, или бежали или быстро шли. Никто ни с кем не общался, даже детские голоса были редко слышны. Все они любой ценой стараются повысить свой уровень значимости. Правда здесь, в отличии от Партизанских станций, было достаточно много и тридцати- и сорока- и даже пятидесятилетних центровиков. Но на лицах всех лежала печать какой-то загнанности, неудовлетворенности.  На одной стене краской была выведена надпись: «Кто не работает – тот не ест!». На противоположной нарисован свирепого рода мутант с призывом: «Или работай, или иди к нам!». Вот только пару жителей с пятерками и шестерками, такие как детина Серик, позволяли себе некоторые вольности.

      Вонючий полумрак партизанских лагерей с их шумной суетой и детским гомоном ему показались более уютными и приветливыми, чем чистая и  светлая упорядоченность Октябрьской.

 

5.3. 

      На Октябрьской им не предложили остаться отдохнуть. Да и не хотелось тут оставаться. А если б и хотелось – вряд ли б им позволили. Велодрезины переставили с рельсов Большого Прохода на рельсы Московской линии, и они медленно потащились в направлении «Площади Независимости». В туннеле, под самым потолком, были закреплены помосты, на которых жили УЗ-7. Они не были достойны жить на станции и с целью экономии пространства – им приходилось ютиться здесь. Обоз, едва не задевая головами, проходил под этими подвесными жилищами. Да это и не жилища – полки со щелями, на которых можно было лежать или, в лучшем случае, скрючившись, сидеть. Сейчас на этих полках сидели или ползали дети, угрюмо глядя сквозь щели на проходивший мимо обоз – родители работали в верхних помещениях. Полки седьмых тянулись по всему туннелю, вплоть до станции Площадь Независимости.

      По мере движения по основному туннелю, встречались боковые туннели, уходившие в служебные и жилые подземные помещения Муоса. Некоторые входы охраняли военные-пятерочники. В районе Октябрьской и Площади Независимости до Последней Мировой находилось больше всего правительственных зданий, и поэтому система подземных убежищ и бункеров, а также коммуникационных туннелей, тут была самая разветвленная.

      При подходе к Площади Независимости их встретил вялый дозор из трёх шестерочников. Оказывается, Учёный Совет не тратился на охрану станций, где жили нижние уровни. Пятерочники и четверочники были задействованы на охрану важных объектов, а не жилых секторов более низких уровней. Шестерочники только сделали тесты "на ленточников" и махнули рукой: проходите.

 

      Один из УЗ-6, поздоровавшись с Купчихой, повел их на станцию. Эта станция была похожа на Октябрьскую, однако она была еще больше, светлее, чище. Жилища и жильцы были обозначены цифрами меньшего номинала:  УЗ-7 было мало.

      Эта станция не была столичной, так как администрация центровиков находилась в бункерах, в которые простые центровики не допускались. Но «Площадь Независимости» была научным, экономическим, энергитическим и торговым центром Центра, если не всего Муоса. Определенными привилегиями станция пользовалась – жильцы с Октябрьской и Института Культуры стремились получить прописку на этой станции: пайки здесь были побольше, квалифицированной работы было также больше, а значит было больше шансов повысить свой УЗ, или хотя бы выйти замуж или жениться  на ком-нибудь с большим УЗ.

      Прямые переходы со станции вели в Университет Центра – бункер под руинами БелГосУниверситета; в единственную полноценную больницу Муоса; а также в бункер термальной электростанции, обеспечивавшей электроэнергией пол-Муоса; в помещения оружейных и швейных мастерских. Отсюда же расходилась запутанная система хорошо охраняемых переходов в бункера научных лабораторий, жилищ и кабинетов высших администраторов Центра. Верхним помещением являлся длинный подземный переход, некогда соединявший Площадь Независимости с самой станцией метро. Переход был расположен достаточно глубоко и поэтому уровень радиации здесь был не столь высок, как в верхних помещениях других станций. Поэтому даже УЗ-8 и УЗ-9 с других станций мечтали попасть именно на Площадь Независимости.

      По широкому переходу уновцы и ходоки прошли на Вокзал. Своё название это убежище получило от расположенного над ним здания Минского вокзала, железобетонные конструкции которого выдержали Удар. В одном из помещений Вокзала располагался рынок. Когда-то, когда связи между станциями и регионами не были столь ослабленными, здесь шла пылкая торговля прямо с велодрезин. Порой здесь собиралось до десяти велодрезин за раз. Сейчас же, кроме дрезин партизан, здесь стояла дрезина с Института Культуры, дрезина Центра, пришедшая с американским товаром, а также подтягивались с тележками ремесленники из ближайших мастерских.

      Купчиха, еще не успев поздороваться с торговцами, уже во всю глотку ругала их товар. Она хватала арбалеты, театрально сгибаясь под их мнимой тяжестью, брезгливо натягивала пружины, указывала на несуществующие ржавчину. Отбросив в одну тележку арбалет, Купчиха с другой схватила стрелу, начала её гнуть, трогать пальцем остриё, сопровождая это пикантными комментариями: («Да, чтоб у тебя член был такой же кривой, как эта стрела!», «Да эта ж стрела с трех метров от моей задницы отскочит!»).

      Махнув рукой, она отвернулась и подошла к дрезине с американскими товарами – главным образом лампочками, проводами и прочим электрооборудованием. На весь рынок она возмущалась мутностью стекла лампочки, ненадёжности нити накаливания, а затем, подняв палец, громогласно и авторитетно заявила, что эти лампочки проработают максимум три часа. Тыркнув лампочку в специальное гнездо с подведённым электричеством, она закричала: «Это разве свет! В могиле светлее, чем от твоей лампочки!». Всю свою критику по отношению к товару она сдабривала комплементами к продавцам. «Ай-я-яй, да такой красавчика не может обманывать несчастную бедную партизанку!». Потом она неожиданно возвратилась к торговцу арбалетами, который растерянно смотрел то на Купчиху, то на забракованный товар, и по-дружески похлопав его ладонью по груди, с одолжением сказала: «Ну так и быть, только ради твоих красивых глаз скупаю все твои железяки за две туши…».

      Так продолжалось часа полтора. Для сторонних зрителей это было реальное шоу, где единственным артистом была Купчиха, а продавцы и покупателями – клоунами. Купчиха буквально не давала открыть рот как покупателям так и продавцам, бракуя их товар, и расхваливая свой. Покупатели и продавцы не впервые видели Купчиху и методы её торговли, наверняка они зарекались не вестись на её уловки, но выстоять перед напором шустрой девки они не могли. К концу торговли Купчиха убедила их в наивысшем качестве партизанского груза, в полной убогости их собственного товара, ну и, конечно, в куче их внешних и внутренних достоинств, неоднократно озвученных в её льстивых речах. Последнее  ослепляло продавцов и покупателей и не давало увидеть явную невыгодность сделки.

      Большую часть товара Купчиха обменяла уже в первый день торговли. Остальное обещала реализовать в ближайшие день-два. А вечером Купчиха, как всегда, «отлучилась» к какому-то местному холостяку.

 

      Их поселили в гостиницу – оказывается в метрополии Центра было и такое. Правда гостиница была оборудована в бывшем туалете, на что указывали полуобвалившаяся со стен плитка, неаккуратно обрезанные канализационные и водопроводные трубы, концы которых торчали со стен, пола и потолка. Здесь, как обычно, был сделан настил для второго этажа. Оба этажа были разбиты деревянными перегородками на «номера». Номера были тесными, но зато перегородки и двери были заклеены бумагой и поэтому щелей практически не было. Не смотря на тесноту гостиницы, помещение, если задуматься, внушало преклонение перед величием поколений, его построивших. Что говорить о других сооружения, если у них туалеты были такими гигантскими! Современные же муосовцы, по крайней мере цивилизованная их часть, пользовалась выгребными ямами, вырытыми в тупиковых ответвлениях туннелей и отгороженных от постороннего взгляда ширмами.

      Они думали в гостинице переночевать, но в силу сложившихся обстоятельств прожили здесь, томимые безделием, почти неделю. Радист и Светлана с Майкой заняли угловой номер второго этажа гостиницы. Здесь почти на весь пол лежал роскошный матрас, сшитый из лесовой мешковины и набитый мелким песком. Выдавалось одеяло и подушки, ещё довоенные, из какого-то синтетического материала.

      Поначалу уновцы грубо подшучивали над Радистом по поводу его откровенных отношений со Светланой, которая, кстати, была старше его почти на три года. Но Дехтер по этому поводу укоризненно хмыкал, очевидно вспоминая свою Анку с Первомайской. Поэтому, чтобы не раздражать командира, шутки в отношении Радиста и Светланы со временем прекратились.

      Ходокам их отношения не интересовали изначально. Вообще здесь равнодушно относились к чужим интимностям. В условиях скученности Партизанских лагерей, когда зачатие происходило чуть ли не на виду половины лагеря, такие вещи переставали смущать и удивлять. А Радисту и Светлане, было наплевать на то, кто и что о них думает.

      Оружие у уновцев и ходоков не отбирали, но на всякий случай выставили стражу из трех солдат УЗ-6 возле гостиницы и не разрешали покидать гостиницу больше, чем по трое. Когда у Радиста, Светланы и Майки была очередь пошляться по станции, они ходили и смотрели местные достопримечательности, которых по большому счету было немного.

      Они проходили по  коридору, соединявшему станцию с одним из убежищ, на перекрестке коридоров они лоб в лоб столкнулись со страшной процессией. Возглавлял её офицер с нашивкой УЗ-5. Далее следовало шесть кошмарных голых существ. Они имели отвратительную на вид кожу – толстую, морщинистую, слизистую; темно-серого, слегка серебристого цвета; немного переливающегося в свете потолочной лампы. Если б не эта кожа, они были бы похожи на гротески людей. Разве, что у всех были какие-то отклонения: у двоих были большие, шире плеч, головы. У одного на лице не меньше десятка глаз. У третьего было шесть конечностей и он семенил ими, как насекомое. Ещё двое с какими-то уродствами, тащили третьего – явно больного. По бокам шли солдаты-шестерочники, вооруженные копьями и арбалетами, а сзади администратор или инспектор с нашивкой УЗ-4. Один из солдат наотмашь ударил древком копья существо, тащившее сотоварища:

      - Живее, тварь!

      От удара существо гортанно завыло. Со рта, или точнее пасти, у него потекли слюни. 

      Светлана, увидев процессию, подняла Майку на руки и прижала её лицом к плечу, чтоб та не смотрела на этих чудовищ. Радист застыл на месте. Офицер, проходя, грубо толкнул Радиста пятернёй в лицо, чуть не опрокинув на пол:

      - Ты чего пялишься, урод…

      Процессия прошла и скрылась за поворотом коридора. Радист рассеянно тёр лицо, глядя вслед ушедшим. Он многое увидел в Муосе, но это зрелище было самым ужасным. Светлана взяла его за руку и с болью в голосе сказала:

      - Это - морлоки…

      Радист молчал. Только спустя секунд десять до него дошло, что Светлана что-то сказала.

      - Кто это?

      - Морлоки. В одной из медицинских лабораторий Центра готовят людей, или скорее существ, которые смогут жить на поверхности. Для испытаний   и опытов используют УЗ-9, то есть рожденных мутантов или же к ним приравненных. В основном новую расу выводят путём селекции: отбирают среди УЗ-9 тех, кто дольше других продержался в верхних помещениях. Их скрещивают друг с другом, а потомство, как правило,  тоже мутантов, снова отправляют в верхние помещения. И так продолжают делать дальше. Сейчас уже выведено пятое поколение морлоков. Кроме того, над морлоками ставят опыты: дополнительно облучают, меняют им кожу, вводят препараты.

      - Но они ведь тоже люди!

      - Здесь они УЗ-9, а значит совершенно бесправны.

      - Это какой-то бессмысленный бред.

      - Не скажи. Когда я училась, морлоки проживали на поверхности в полтора-два раза дольше, чем обычные (не селекционированные) мутанты. Думаю, теперь у местных ученых-садистов успехи ещё лучше.

      (Радист вспомнил свою мать и её опыты, очень похожие на эти).

      - Всё-равно глупо. Ну выведут они такую расу, которая не будет бояться радиации. Они ж разбегутся по поверхности, размножатся, а потом вернутся в метро и уничтожат своих создателей.

      - А вот эта гипотетическая проблема решается в другой лаборатории. Там, за счёт хирургических манипуляций в головном мозге мутантов, их облучения, пытаются лишить их воли и максимально подчинить сознание.

      Радист снова с болью вспомнил свою мать.

 

 

      Свободное от прогулок время они валялись в своем номере, обговаривали всё на свете. Радист потом вспоминал эту неделю в центристской гостинице-туалете, как самое счастливое время в его жизни, особенно, когда Майку забирала Купчиха, и они оставались со Светланой один-на-один.

      Купчиха, когда у неё была очередь гулять, бегала к местному хахалю УЗ-5. Как-то Радист неодобрительно и насмешливо спросил у Светланы:

      - У неё что, если не покувыркается на какой-нибудь из станций, торговля не пойдёт? Примета такая?

      Светлана, которая сама часто хихикала по поводу легкого нрава Купчихи, неожиданно нахмурилась и сказала:

      - Так надо, ты ещё всего не понимаешь.

5.4.  

      Причиной их задержки в гостинице явилась сложная бюрократизированная система административного управления центровиков. Светлана обратилась к одному из администраторов и сообщила, что они желают встретиться с представителем Ученого Совета по очень важному вопросу. Администратор перекривился, потребовал написать заявку и сказал ждать.

      На следующий день их всех досконально обыскали центровики шестого уровня, ища какие-то непонятные улики. Они не только пересмотрели все вещи и гостиничные номера, но и заставили каждого раздеться догола, приседать, расчесывать волосы.

      На следующий день клерки пятого уровня начали нудно и долго выяснять у каждого причины их прихода и желания встретиться с представителями Ученого Совета. Пришлось рассказывать в подробностях все от начала до конца. Если клерков и удивили обстоятельства появления в метро уновцев, то виду они не подали – такие эмоции были ниже их значимости. К вечеру был вынесен радостный вердикт: они имеют право на встречу с … администраторами четвертого уровня, для решения вопроса о возможности выполнения их просьбы.

      На следующий день предстояла встреча с центровиками четвертого уровня, которые снова выясняли всё те же обстоятельства, и задавали нудные, но как им казалось, каверзные, вопросы.

      Потом был медосмотр – их проверяли на наличие вирусов и паразитов. Возникла проблема с увечьем Дехтера – его уже хотели признать ущербным со всеми выходящими отсюда последствиями. Но Лекарь и Светлана вступили в спор с медицинским инспектором, в результате которого они отвоевали Дехтера.  Когда инспектора спросили, в чем он видит ущербность Дехтера, тот ответил, что Дехтер – одноглазый, а значит неполноценный. Лекарь шепнул что-то Дехтеру на ухо, после чего командир выхватил штык-нож и метнул его в таблицу для проверки зрения, а потом задал вопрос, какую букву он пробил. Жмурясь, инспектор пытался что-то рассмотреть, но так и не ответил. Дехтер же назвал правильно. Тогда Инспектор, пытаясь отыграться, заявил, что Дехтер выглядит не эстетично. Оглядев с демонстративным призрением  плюгавенького  инспектора, Светлана предложила:

      - А давайте сейчас позовем трех центровичек и спросим у них, не раскрывая сути спора, с кем бы они захотели переспать: с вами или с этим офицером, - она интимно положила руку на могучее плечё Дехтера.

      Инспектор поперхнулся от такого предложения и сказал, что не надо никаких экспериментов. Не хотя, он согласился не выносить заключение об ущербности Дехтера, но при этом предупредил, что в докладе сообщит Их Значимостям о имеющихся у уновского командира увечьях.

      Следующий день они провели у  инспекторов третьего уровня. Те задавали более осмысленные и конкретные вопросы, что-то записывали.

      Ещё днем позже вызвали Светлану, Рахманова и почему-то Радиста. Их повели, завязав глаза, коридорами в бункер, где находились кабинеты администраторов второго уровня.   Администратор задал им несколько вопросов и сразу сообщил, что в принципе вопрос об их встрече с Ученым Советом решен, вкратце объяснил правила поведения на приёме с Их Значимостями.

 

      Учёный Совет Центра – это три высших учёных, отвечавших за три основных направления исследований: физико-техническое, медико-анатомическое и аграрно-биологическое. Наука Центра имела сугубо прикладной характер и ставила перед собой задачи помочь населению выжить в жёстких условиях Муоса. Учёный Совет принимал и важнейшие управленческие решения, хотя все текущие вопросы решали администраторы различных уровней.

      Учёный Совет находился в бывшем президентском бункере. В этот бункер они долго шли с завязанными глазами. Радист подсчитал, что они спускались по различным  лестницам восемнадцать раз. Президентский бункер располагался на глубине не менее 40 метров ниже основного Муоса.

      В бункере их снова тщательно обыскали. Это делали два офицера третьего уровня: мужчина и женщина. В следующем помещении их приняли три офицера с аккуратно пришитыми золотистыми изображениями цифры «2» - личные адъютанты каждого из членов Учёного Совета. Их снова обыскивали. Адъютанты были мужчинами и Светлана пыталась что-то возразить, когда обыскивавший её потребовал раздеться догола и делать приседания. Тот кратко объяснил, что тогда она не попадёт на приём – ей пришлось раздеться и  выполнить унизительное упражнение.  Затем появился правительственный медик в сопровождении психолога и психотерапевта, которые внимательно осмотрели каждого из посетителей, задавали тестовые вопросы, кололи иглами в шею, погружали их в гипноз и делали другие малопонятные процедуры. Светлана спросила:

      - На ленточников проверяете?

      Ей не ответили.

 

      К исходу дня, наконец, они попали в кабинет Учёного Совета. Когда-то это был личный кабинет Президента Республики Беларусь. Теперь за огромным президентским столом сидело три Учёных. В центре сидел учёный-аграрий Ежи Дроздинский - Председатель Ученого Совета - морщинистый старичок с длинными пушистыми седыми волосами.

      Рахманов, Светлана и Радист вошли в кабинет со слегка приподнятыми  руками, повернутыми ладонями к Их Значимостями. Офицеры охраны объяснили, что тем самым они демонстрируют открытость своих намерений. Если руки начнут опускать или подыматься или ладони  отворачиваться от учёных, их расстреляют прямо в кабинете, якобы за непочтение. Однако было понятно, что этот ритуал имел сугубо практический смысл – руки должны быть на виду у стражи, скрывающейся за перегородками и ширмами.

      Дроздинский предложил им сесть. Они сели в конце длинного стола, стоящего перпендикулярно президентскому. Руки положили на стол ладонями вверх.

      Председатель спокойно сказал:

      - Говорите.

      Рахманов уже в который раз начал длинное повествование об обстоятельствах их прибытия в Муос. Хотя Учёные всё это уже знали из докладов администраторов, Рахманова не разу не перебили. Когда Рахманов закончил рассказ, Дроздинский спросил:

      - Что вы хотите от нас?

      - Я Вам объяснял, что мы выполняем приказ, - несколько раздраженно ответил Рахманов, - в соответствии с которым мы должны установить инициаторов радиосигнала, наладить радиосвязь между Минском и Москвой и затем, по-возможности, оказать помощь в решении проблем минского метро. Хотя я уже, если честно, не знаю, как мы можем решить последнюю задачу. В схватках со змеями, диггерами и Шатуном половину нашего отряда погибла и истрачена большая часть боеприпасов.

      - Зачем вам всё это? Зачем Москве нужен этот полёт?

      - Как зачем? Сам факт осознания, что твоё поселение – не единственное живое на этой планете, способствует повышению морального духа, даёт надежду на лучшее будущее, является хорошей вестью, которые и у нас и у вас приходят редко. Кроме того, постоянная радиосвязь, обмен опытом выживания, и пусть редкие, но стабильные перелёты между двумя городами однозначно поспособствуют укреплению экономики наших убежищ. Простой пример: вы бы предоставили нам семена и технологию по выращиванию нерадиоактивного картофеля и мы бы её успешно применяли в Москве, где уровень радиации меньше, а средств индивидуальной защиты для выхода на поверхность больше. В обмен вы бы получили грибницу и технологию грибовыращивания. Это позволит вам получать значительную часть продовольствия без выхода на поверхность…

      Рахманов сделал правильный ход. Учёного-агрария явно затронула научно-практическая сторона новых возможностей решения продовольственной проблемы. Не желая этого, он выдал свой интерес, машинально схватив и одев очки с толстыми линзами – видимо так он делал всегда, когда думал или решал какую-то проблему. Рахманов продолжил:

      - Ну и, кроме того, мы прилетели не по своей инициативе. Это ж вы нас позвали…

      После паузы ответил Учёный-Физик, сидевший по правую руку от Дроздинского медленно сообщил:

      - Видите ли, я и мои коллеги трудимся в своих лабораториях день и ночь, начиная  с Последней Мировой. Причём мы редко открываем что-либо новое. В основном мы изыскиваем возможности, как производить в Муосе простейшие вещи или продукты, такие же, как пару десятилетий назад на поверхности производили без труда в огромных количествах. Ресурсы у нас очень ограничены и поэтому приоритеты в разработках тщательно обсуждаются, прежде чем претворять их в жизнь. И вот я вам что скажу. В лабораториях Центра никогда не то что не было радиопередатчика – у нас даже вопрос о его разработке никогда не подымался. Мы представляем, что такое радиосвязь и даже в программу образования нашего Университета входит ознакомительная лекция по радиоволнам и радиосвязи. Но у нас нет ни одного живого радиомеханика. Я вас заверяю, что в Центре передатчик не производился.

      - Тогда кто же его мог сделать?

      - Я не думаю, что где-то ещё в Муосе уровень образования позволил сделать радиопередатчик… Хотя в Америке могло остаться  со времен Американской войны что-нибудь. Методом исключения можно сделать вывод, что вероятнее всего его сделали или нашли в Америке.

      - Значит, мы пойдём в Америку.

      - Это не безопасно.

      - А в вашем мире всё не безопасно.

      Затем Учёный Совет задал несколько вопросов Радисту о том, насколько он компетентен создать радиопередатчик. Радист неуверенно ответил, что сможет. Рахманов напомнил, что в случае неудачи, они смогут воспользоваться радиопередатчиком, охраняемым мертвой сталкершей.

      На этом аудиенция была закончена. Председатель заверил, что им сообщат о своём решении.

 

5.5.  

      Все были разочарованы. Особенно досадовал Рахманов. Им придётся делать ещё один переход в какую-то там Америку. Вернувшись в гостиницу, они сообщили досадную новость  Дехтеру и другим уновцам. Прозвучало предложение считать первую часть задания невыполнимой, возвращаться на Тракторный, воспользоваться передатчиком мёртвой сталкерши, после чего возвращаться в Москву. Всем им очень хотелось домой.

      Но Дехтер пресек эти разговоры, сообщив, что они не исчерпали все возможности для выполнения приказа. Кое-кто искоса посмотрел на Дехтера – он явно не хотел уходить из Муоса из-за Анки и своих обещаний Партизанским командирам. Всем составом партизаны и москвичи собрались обсудить дальнейший план действий. Купчихе и ходокам надо было возвращаться на Тракторный, гнать велодрезины с товаром. Придётся нанимать центровиков и нейтралов, так как боеспособных ходоков осталось восьмеро. Светлана и уновцы отправятся налегке в Америку.

 

      Вечером пришел посыльный УЗ-5 и сообщил, что Светлану снова вызывает Учёный Совет. Светлана спустилась с провожатым в бункер. На этот раз глаза ей не завязывали и её не обыскивали. Один из адъютантов молча отвёл её в тот же Президентский кабинет. Здесь присутствовал только один член Учёного Совета – медик-анатом Владимир Барановский – невысокий седой старик лет семидесяти, с пушистыми седыми усами.

      Увидев Светлану, он встал, подошел, взял её за почтительно приподнятые вверх-вперёд ладони, улыбнулся и доброжелательно спросил:

      - Думала, не узнал?

      - Нет, Учитель, я так не думала. Я понимаю, что положение вас обязывает воздерживаться от эмоций.

      - Ну, здравствуй, девочка, - он радушно обнял Светлану, крепко прижав к себе.

      - Здравствуйте, Владимир Владимирович. Очень рада Вас видеть, - Светлана тоже обняла члена Учёного Совета.

      - Ты представить себе не можешь, как я рад тебя видеть. Ты изменилась. Повзрослела. Такой уверенный взгляд… Это ж сколько лет… лет пять тебя не видел, с самого выпуска. Да ты, садись-садись, рассказывай!

      - Да что рассказывать, Вы же всё сами прекрасно знаете. Не хорошо у нас там.

      - Да, знаю, что не хорошо… А ты чем занимаешься?

      - Я – Специалист по внешним связям Партизанской Конфедерации. Осуществляю робкие попытки объединить Муос, - Светлана улыбнулась.

      - Безнадежное дело. Слишком поздно. Муос развалился на куски, склеить которые шансы малы.

      - Шансов склеить будет еще меньше, если никто не будет пытаться это сделать. Вы про «Землян» слышали?

      - «Земляне»? Это смешно... Даже ты веришь в эти сказки, которые центровики с уровнем ниже пятого рассказывают своим детям на ночь? Что какие-то там добрые волшебники, кочующие не то в неметрошном Муосе не то на поверхности, придут и объединят нас, и решат все наши проблемы… Не верю…

      - Нет, Учитель, не легенды. Я уверена, что они есть. И даст Бог, Муос объединится.

      - Всё также веришь в Бога?

      - Да.

      - Не разочаровалась? Зачем твой Бог допускает такие мучения? Зачем он создал мутантов, ленточников, змеев?

      - Их создал не Бог. Их создали люди. И продолжают создавать…

      - Света. Я тебя не просто поговорить позвал. Я к тебе с предложением. Оставайся в Центре. У тебя уже УЗ-3 есть. Пойдёшь работать ко мне в лабораторию. С твоей головой у тебя скоро будет второй уровень. А потом ты заменишь меня, станешь членом Учёного Совета. У тебя все шансы стать Председателем. Я никому такого не предлагал – только тебе. До тебя и после тебя у меня никогда не было такой ученицы. Когда ты была на последнем курсе Университета, я чувствовал, что на многие твои вопросы я уже просто не могу ответить, а на многие ты отвечала уже лучше меня. Такой интеллект преступно губить, использовать для бессмысленных переговоров с одичавшими поселениями. Мне нужен приемник. У тебя впереди чудесная карьера, ты сможешь стать одним из самых могущественных людей в Муосе. Я тебе помогу. Только не говори, что ты не согласна.

      - Учитель, спасибо за предложение, но там мой народ. Вы же помните: мне после выпуска предлагали остаться в Центре. Я отказалась. Ничего не поменялось, Учитель…

      Барановский начал выходить из себя:

      - Не понимаю! Я не могу этого понять! Тебе сейчас двадцать лет, так? У вас же, кажется, в двадцать пять наверх уходят…

      - В двадцать три…

      - Тем более не понимаю. Ты же, молодая, умная и красивая, за пару лет там заживо сгниёшь, ковыряя картошку на поверхности. Зачем тебе это надо?

      - Это – судьба всех Партизан. И я не могу иначе. Вы же знаете, я могла стать долгоживущим Специалистом, но я выбрала профессию, не дающую мне права на отсрочку. Я надеюсь за это время успеть многое сделать. Я считаю это своим призванием.

      - Судьба Партизан? Да каждый из твоих мурзатых друзей-Партизан вырвал бы с корнем такой шанс, который я даю тебе! Хочешь объединять Муос? Так объединяй его из Центра! Ведь это самое могучее государство в Муосе.

      - Только видимость могущества. Да, у вас крепче экономика и наука, больше еды. Но Центр гниёт и гниёт изнутри. Ваша бюрократизированная система не сможет противостоять тем опасностям, которые появились в Муосе. Вы отгородились от змеев, леса, Америки и, главное, ленточников, поставив впереди Партизан и Нейтралов. И из-за их спин храбритесь своей безопасностью. Всё это временно. Ленточники уже совершают набеги на ваши неметрошные поселения. Если падёт Нейтральная, вы окажетесь лицом к лицу с врагом. Что вы будете тогда делать?

      - У нас есть войска. В лабораториях мы разрабатываем новое оружие. И, наконец, морлоки. Ещё несколько лет  и мы создадим совершенных рабов, которые будут трудиться на поверхности, обеспечат нас продовольствием, смогут совершать набеги на другие станции прямо с поверхности.

      - Ах вот что, Учитель, вы мне предлагаете! Вы всё трудитесь над своей проблемой по созданию морлоков? Извините, Учитель, но ваша лаборатория – это самое мерзкое порождение Муоса. Вы ставите чудовищные опыты над людьми. Вы их уже сделали наполовину нелюдями, и чувствуете себя творцом. Да ещё хотите меня завлечь в Вашу лабораторию, чтобы я продолжила Ваше дело. Нет, Учитель, я никогда не соглашусь работать с Вами. Вы - центровики – эгоисты. Вы думаете только о себе. Вы  гордитесь созданной вами градацией значимостей, воспитывающую в людях цинизм и себялюбие. Вы по результатам тестов забираете у матерей их детей и отправляете их наверх умирать и стать объектами Ваших опытов. Но ведь для этих детей уже нет смысла в ваших научных трудах.

      Да, я через три года уйду в Верхний Лагерь. Но я  жила, училась, трудилась, боролась, пыталась изменить Муос и сделать жизнь лучше. И я не шла по чужим головам. Я знаю много хороших людей, которых Вы назвали мурзатыми Партизанами: Батура, Талаш, Анка… Я люблю человека, который в числе других пришёл в наш многострадальный Муос издалека. Пришел, не смотря ни на какие опасности, не смотря на отсутствие в этом практического смысла. Они пришли нам помочь и найти здесь друзей. Вы слышите, Учитель: они делают это бескорыстно! Рискуя собой! Кто из центровиков способен на такое? Ваш сын способен? Вы способны? Так вот знайте, Учитель, мне лучше три года или даже день провести с этими героями, чем прожить сытую и долгую жизнь в вашем логове самовлюблённых слизняков.

      А теперь, Учитель, я просто попрошу Вас помочь нам. Не ставьте нам палки в колёса, а если можете – помогите. Если мы дойдём – в этом будет и Ваша заслуга. Если погибнем – то Вы сможете вспомнить на смертном одре это хорошее дело – у Вас их было не так много!

      Светлана всё этого говорила гортанным, спокойным и уверенным голосом. Она встала и теперь стояла перед своим учителем, который наклонил по-старчески трясущуюся голову и молчал, как нашкодивший ученик. Он уже не надеялся переубедить Светлану, и отрешенно сказал:

      - Председатель Учёного Совета предложил взять москвичей  под стражу, поселить в отдельном охраняемом бункере, но при этом создать хорошие условия жизни, приравненные к УЗ-3. У них хотят получить всю необходимую информацию, попытаться наладить радиосвязь с Москвой. Учёный Совет заинтересован в этом, но боится, что вы осуществите это где-нибудь в другом месте Муоса, а значит оставите нас в дураках. Председатель предложил обдумать это, а завтра утром обсудить и принять решение, что с Вами делать…

      Света, у меня было пять сыновей, четверо из которых погибли в Последнюю Мировую на поверхности. Дочерей у меня не было. Когда тебя, девчушкой, привезли больную, избитую, с почти разорванным пахом, я действительно считал глупым тратить на тебя средства и лечить, а предлагал партизанам лучше умертвить тебя или ещё лучше продать мне за бесценок для лабораторных опытов. Но те настаивали, поэтому я тебя сшил. Чудом ты выжила. Как только ты стала говорить, сразу засыпала меня кучей вопросов, вопросов не детских. Ты была любознательна, схватывала все на лету,  и при этом очень добра. Однажды, когда я вечером зашёл в твою палату, ты стояла на коленях, сжав ладони, молилась своему Богу. Ты говорила: «Боженька, пожалуйста, помоги дяде Вове в его работе, ему так тяжело, он столько делает для людей, он вылечил меня, он такой добрый …». Я неслышно вышел, мне стало стыдно, может быть первый раз в жизни, за то, что я хотел тебя убить.

      Я ходатайствовал, чтобы тебя определили в школу. В Университет ты уже поступила сама, без моей помощи -  тебе не было равных на вступительных экзаменах. Я с нетерпением ждал лекций и семинаров в твоей группе. Мне нравилось с тобой разговаривать, спорить. Когда у меня случался тупик в моих исследованиях, я шел поговорить к тебе. Ты всегда меня радостно встречала и с напором вступала в обсуждение частных научных проблем (о главной цели своих исследований я тебе, как ты помнишь, не говорил). В дискуссии с тобой решение рождалось само собой. Ни с кем в Центре… слышишь, ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой. Ты для меня была, как дочь. Когда ты после выпуска в Университете отказалась остаться в Центре, я думал, что ты, хлебнув несладкой партизанской жизни, вернешься. Ты не вернулась. С тобой из Центра для меня ушла радость жизни. Я стал Членом Учёного Совета, но это для меня, поверь, ничего не значит. Как мне хотелось поговорить с тобой. Когда я тебя сегодня увидел в этом кабинете, я думал, что у меня сердце из груди выскочит. Я ждал, когда ты придёшь. Вот ты пришла... Я вижу, что ты стала ещё умнее... Но ты уже чужая, совсем чужая…

      Конечно, Света, я помогу тебе и твоим друзьям в вашей сомнительной затее. Я думаю, мне получится убедить Председателя отпустить вас… Но запомни, это я делаю не ради них, не ради себя, а ради тебя, девочка…

      - Спасибо, Учитель.

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com