1. Москва
  2. Минск
  3. Партизаны
  4. Нейтралы
  5. Центр
  6. Америка
  7. Ленточники
  8. Диггеры
  9. Поверхность
  10. Посланный
 
МУОС : ЧИСТИЛИЩЕ
(продолжение)


 

 

4. НЕЙТРАЛЫ

 

 4.1.

За ними закрылась массивная решётка из сваренных крест-накрест металлических прутьев в пальца два шириной. За этой решёткой, подняв рукоятями вверх свои мечи, с ними прощались дозорные-первомайцы. Это  третий дозор и третья решётка с этой стороны станции. Не смотря на бедственное положение и нехватку людей, на защиту Первомайской с этой стороны заступало по десять-пятнадцать человек сразу. Среди дозорных добрую половину составляли женщины и дети. На решётчатом заграждении трудно было не заметить огромных вмятин – следов от бросков змеев. Именно змеев, а также их верных спутников диких диггеров, так опасались первомайцы.

      Метров через пятьдесят после третьего дозора в сознание Радиста начала заваливаться тревога, постепенно вытесняя из его головы все мысли. Причиной этому был  звук, доносившийся из глубины туннеля: помесь тихого воя и громкого шепота. Кто-то из группы ходоков до входа в этот туннель пытался объяснить, что они будут слышать странный звук, создаваемые сквозняками в множестве вырытых змеями нор. Но тогда уновцы этому не предали значения. О предостережении местных напомнил сам туннель.

      Сначала Радисту стало неуютно от этого звука. Потом появилась тревога. Тревогу сменило чувство опасности. По мере продвижения вперёд звук усиливался, он пронизывал насквозь, проникал в каждую клеточку тела. Ощущение усиливалось запущенностью этого туннеля: здесь было сыро, текло  с потолка, ноги погружались в грязь. На путях, шпалах и между ними валялся мусор,  фрагменты обвалившегося потолка и стен. Периодически встречались дыры в стенах, полу, потолке туннеля. Это и были норы -  отверстия диаметром в метр, из которых и исходил этот ужасный звук. Приблизившись к очередной дыре, ходоки окружали её, целясь из арбалетов, вслушиваясь и светя фонарями, пока остальной обоз стоял. Потом они давали знак, и обоз двигался дальше.

      Очень быстро тревога переросла в страх. На Радиста навалился примитивный животный ужас. Чудовищный ужас, который распирал изнутри,  разрывая тело на куски. Хотелось бежать, прятаться. Прятаться куда-нибудь. Там, где тебя не найдут.    В нору, конечно же в нору. Вот в эту, к которой они подходят. Надо незаметно подойти и шмыгнуть в нору и сидеть там, спасаясь от этого кошмара. Только бы его не пытались остановить те, кто идёт с ним рядом. Радист нервно осмотрел идущих рядом ходоков. Они не были напуганы, в отличии от его друзей-уновцев. Они были сосредоточены и что-то беззвучно шептали губами. Всё ясно – это заговор, их привели в западню, надо спасаться. Когда почти поравнялись с норой, Радист собрался броситься в неё. Он уже себя не контролировал – им уже полностью управляли страх и этот безумный звук.

      Но Радиста опередил молодой спецназовец, у которого первым не выдержали нервы. Ходоки как раз подошли к норе и прислушивались, всё также шепча одними губами молитвы, которые позволяли им отвлечься от околдовывающего звука. Уновец ловко юркнул в нору. Ходоки схватили уже скрывшегося уновца за ноги и стали тащить назад. Спецназовец сильно ударил одного из них сапогом в челюсть, и вырвал ногу от второго. Он полностью скрылся в норе. Оттуда слышался крик уползавшего вглубь норы уновца:

      - Дайте мне умереть! Дайте мне умереть! Я больше не могу…

      Уновец выстрелил из автомата, отбив охоту кому-либо лезть за ним. Грохот выстрелов, заглушив смертельный вой туннеля, вытрезвил уновцев.

      Дехтер обратился к Митяю:

      - Что за хрень?! Как его вытащить оттуда?!

      Но его перебил Ментал:

      - Я чувствую опасность.

      - Что? – Рахманов посмотрел на мутанта, снимая автомат с предохранителя. Все насторожились. Митяй, который знал от Дехтера о способностях Ментала, быстро приблизился к нему и спросил:

      - Что ты чувствуешь?

      - Это не люди… они могучи… они приближаются… их несколько… они агрессивны… они хотят нашей смерти… вернее они хотят нас съесть, - голос всегда невозмутимого Ментала дрожал.

      Из норы, где-то уже далеко, послышались выстрелы и крик уновца. Потом всё затихло.

      - Змеи, змеи, - стали повторять партизаны один за другим. Было видно, что даже они от этого слова близки к панике. Митяй спокойно, но громко скомандовал:

      - Готовимся к бою! Встретим их, как положено…

      Тут же муосовцы достали из поклажи дрезин здоровенные банки с чёрными этикетками. Из колчанов извлекли необычные стрелы – с намотанными возле острия кусочками ветоши. Эти стрелы окунули в содержимое банок, а затем снарядили ими арбалеты. Острия мечей также окунули в банки.

      Дехтер, спросил у Митяя, указывая на банки:

      - Что это?

      - Раствор цианидов. Иначе змеев не убить.

      Дехтер немедля отщёлкнул рожок  своего автомата, и окунул его, держа в перчатке, в банку с цианидом, после чего пристегнул обратно к автомату. Некоторые из москвичей сделали тоже самое.

      Приближение змеев уже было слышно. Шум и скрежет доносился из нор. Дрезины сомкнули вплотную. Москвичи и минчане напряженно ждали.

      Сердце Радиста готово было вырваться из груди. Он отыскал глазами Светлану. Она с «Купчихой» забрались на дрезину и также держали наготове свои арбалеты. Свет фонарей туда не падал и лица девушек оставались в тени. Но Радисту показалось, что они не боятся того, что неминуемо произойдёт. Между девушками на дрезине сидела  Майка. Радист ничего не мог сделать со своим страхом, дрожащей рукой он щёлкнул предохранителем.

 

      Переднюю дрезину подбросило. Она подлетела к самому своду туннеля, разбрасывая груз, и упала в нескольких метрах впереди, придавив трех ходоков. На месте, где только что стояла дрезина, вздымался из отверстия в полу, упираясь в потолок, грязно-белый столб метровой толщины. Столб заканчивался утолщением. Утолщение раскрылось, словно цветочный бутон, развернувшись в огромную мерзкую пасть, утыканную сотнями кривых прозрачных зубов. С пасти стекала тягучая слизь. Всё это длилось не более секунды, и змей молниеносным выпадом откусил голову с половиной туловища одному из бойцов. Нижняя часть того, что ещё недавно было человеком, некоторое время стояла, подергивая ногами, а потом упало.

      Щелкнули механизмы арбалетов, стали стрелять автоматы. Окровавленная пасть чудовища, только что проглотившая пол-человека, снова распахнулась, издав чудовищный вопль. С воплем из пасти вырвались брызги слизи, смешанной с кровью. Монстр сделал рывок и из пасти выпали отгрызенные ноги следующей жертвы.

      От дюжины арбалетных стрел голова монстра ощетинилась, словно еж, а пули наделали десятки отверстий, из которых сочился зловонный гной. Змей сделал третий замах, откусив отбегавшему уновцу бок.

      Было видно, что сотни пронизавших тело животного пулевых ранений причиняют ему боль, но не лишают его сил. Змей снова издал вопль, снова замахнулся, но неожиданно замер и стал заваливаться – подействовал яд. Не ожидая, пока он упадет, минчане подбежали к змею и стали сечь его мечами.

      - Господи, помилуй, - произнес кто-то из минчан и тут же человеческий крик нарушил тишину прервавшегося боя. Обернувшись назад, они увидели ещё одного монстра, который вздымался над последней велодрезиной. Во время стрельбы он неслышно подкрался сзади и уже сожрал двоих солдат. Это чудовище полностью выползло из норы в туннель и его задняя часть терялась в темноте. Пока минчане перезаряжали арбалеты, уновцы стреляли из автоматов и пулеметов, но это не убивало животное, а лишь делало длиннее паузы между его ударами. Огнеметчик направил горящую струю в пасть змея. Поджаренное чудовище издало вопль и в следующее мгновение разорвало в клочья огнеметчика. Дехтер выхватил у одного из растерявшихся бойцов гранатомет. Когда пасть снова открылась, он пустил гранату прямо туда. Голова чудовища лопнула, как упавший на пол арбуз. Жёлтый вонючий гной обрызгал тех, кто в этот момент был ближе всего к змею. Одного из минчан ранило осколками разорвавшейся гранаты.

      Вдруг за клубами дыма от взрыва послышался рокот. Третий змей, в отличии от своих сородичей, избрал другую тактику. Он не стал пожирать людей, а, свернувшись в клубок, всей своей двадцатиметровой тушей стал напирать, извиваясь кольцами. Тело чудовища совершало быстрый дикий завораживающий танец, ломая кости бойцов. Ходоки и уновцы беспорядочно стреляли. Редкие попадания причиняли змею только ранения. В неразберихе пули прямым попаданием и рикошетом поражали своих же. Вот уже змей приблизился к последней велодрезине. Хвост змея, вырвавшись из клубка, ударил, припечатав к стене двух ходоков.

      Неожиданно Митяй в несколько шагов разбежался, запрыгнул на дрезину, пробежал по грузу ещё несколько шагов и прыгнул в гущу колец. Почти одновременно три проводника из числа Первомайцев с каким-то грозным кличем бросились к змею. У каждого в руках было по два коротких меча, которыми они крутили мельницу, от чего их руки и мечи слились в единое полупрозрачное облако. Когда мельницы из мечей и рук столкнулась с туловищем змея, полетели ошметки змеиного мяса и  брызги гноя. Проводников уже не видно – они скрылись в гуще колец. Размеренный танец змеиных колец сменился их судорожным дерганием, потом  кольца упали. На голове змея лежал измученный Митяй, держась единственной рукой за рукоятку меча, всаженного по самый ограничитель в тело змея. Два храбрых Первомайца были раздавлены кольцами змея, один стонал, лёжа под змеиным туловищем. Но они сделали своё дело – поражая тело животного они отвлекли его внимание на несколько секунд. За это время Митяй добрался до слабого места змея – к одному ему ведомой точке между черепом и позвоночником - и всадил туда свой меч, обильно смоченный ядом. Яд проник в нервный центр чудовища и убил его.

      Наступила давящая тишина. Ужас Радиста сменил стыд. Из своего автомата он так не разу и не выстрелил. Весь бой он тупо, как парализованный, стоял и смотрел на гибель своих товарищей. Правда, этого никто не заметил – всем было не до Радиста.

      Дехтер обратился к Менталу:

      - Их было трое?

      - Нет, четверо. Одно уходит, боится…

      - Ну вот и всё, - Дехтер хотел присесть на край дрезины, но Ментал неожиданно сказал:

      - Нет, не всё. Я чувствую людей… Много людей… Они тоже хотят нашей смерти… Они тоже хотят нас съесть…

      Минчане зашумели:

      - Диггеры, диггеры… Они идут по норам змеев…

      Митяй и Дехтер почти одновременно скомандовали:

      - К бою!

      Митяй добавил:

      - Баррикады.

      Партизаны быстро сбросили с дрезин груз, создав с обеих сторон импровизированные стены полутораметровой высоты, на всю ширину туннеля.

      Воины обеих миров стали спинами к дрезинам. Некоторые, взобрались на дрезины. Радист сделал тоже самое, став рядом со Светланой. Он просто боялся. Его колени тряслись. В свете фонарей в глубине туннеля с обеих сторон замелькали тени. В сторону дрезин упало несколько свертков, которые стали сильно дымить. В течении считанных секунд весь туннель вокруг дрезин затянуло дымом. Даже в свете фонарей было видно не дальше вытянутой руки. Дехтер надел прибор ночного видения и ужаснулся: десятки силуэтов, согнувшись, приближались с обеих сторон. Он тут же скомандовал:

      - По туннелям, в рост человека – огонь!,- и сам стал стрелять со своего Калашникова.

      Некоторые из приближавшихся дикарей попадали, остальные стали бросать в защитников ножи, топоры и дротики. Враги хорошо видели в темноте и попадали чаще, чем стрелявшие вслепую защитники баррикад. Несколько спецназовцев и ходоков, пораженные примитивным оружием диггеров, упали замертво.

      Диггеры неумолимо приближались. Дехтер понимал, что в ближнем бою шансов у невидящих в темноте практически нет. Он скомандовал:

      - Гранаты на сорок метров вперед.  Всем – ложись.

      Несколько ручных гранат полетели в обе стороны от дрезин, после чего прогремели взрывы. Дехтер снова посмотрел в прибор – десяток  нападавших лежали замертво, или корчились на полу, но остальные неумолимо приближались. Теперь они стали  вопить и улюлюкать. Патроны в рожках заканчивались, а перезаряжать уже было некогда. Ходоки выхватили мечи из ножен. Спецназовцы стали пристёгивать штык-ножи. Готовясь принять последний бой, Радист, перебарывая свой страх, вставил заточку в самодельное крепление на стволе своего АКСУ, потому что штык-нож к нему предусмотрен не был. Нападавших было раза в три больше, они видели в темноте. У тех, кто скрывался за баррикадами, шансы были ничтожны.

      Произошло чудо. Разрывы гранат или что-то другое усилило сквозняк в туннеле. Дым быстро рассеивался, и когда диггеры приблизились вплотную, их в свете фонарей уже было хорошо видно.

      Диггеры с ходу наткнулись на плотную стену ходоков и спецназовцев, ощетинившихся из-за баррикад штык-ножами и мечами. Дикари рушили баррикады, отважно махали булавами, топорами и копьями, но ходоки со спецназовцами были более обучены в рукопашной схватке.

      Штабеля ящиков и свертков с грузом попадали – нападавшие и защищавшиеся уже топтались по ним. С одной стороны туннеля ходоки молча сомкнулись в неприступную стену рядом со своим командиром. Митяй мастерски вращал своим мечем в левой руке, отрубая головы и руки приближавшимся к баррикаде врагам.

      С другой стороны Дехтер, войдя в боевой транс, совершал ката с автоматом, делая смертельные выпады прикладом, штыком, ногами и руками. Комиссар, с двух рук стрелял в головы врагов. Спецназовцы сгруппировались рядом с ними, закупорив туннель с этой стороны.

      Кое-кто из ходоков и спецназовцев, взобравшись на дрезины и поваленные выступы баррикад, вел прицельный огонь по задним рядам наступавших.

      Радист, чтобы заглушить страх и стыд, хоть как-то искупить свою трусость в бою со змеями, попытался стать в строй рядом со своими товарищами. Он оказался у самой стены. Прикрывавший его справа спецназовец упал, пронзенный дротиком. Снова испугавшись, что его окружат, Радист отступил назад, споткнулся о ящик и упал, перекувыркнувшись через него. Сразу несколько диггеров бросились к Радисту. Худой и совершенно голый, раскрашенный красной краской, с диким оскалом диггер  уже замахивался дубиной, но Радист что было силы воткнул ему прямо в пах заточку на конце ствола своего короткого автомата. Диггер завыл, топор из его рук выпал и больно ударил обухом о плече Радиста. Он пытался выдернуть автомат, но штык-нож намертво застрял в костях таза врага, а руки не слушались. Грубо оттолкнув своего вопящего товарища, второй диггер с дротиком шагнул к Радисту. Он нанес удар дротиком в грудь Радиста, но тот лишь клацнул о пластину бронижилета. Диггер снова занес дротик. Радист трусливо зажмурился, застыв от ожидания боли и смерти.

      Не смерти не боли не было. Когда Радист снова открыл глаза, увидел бешенные глаза диггера, склонившегося над ним. Дротика выпал из его окровавленных рук, которыми он теперь пытался арбалетную стрелу. Радист машинально обернулся и увидел Светлану, перезаряжавшую арбалет. Конечно, это был её выстрел.

      Снова прогремели автоматные очереди –некоторые спецназовцы успели перезарядить оружие. Диггеры отступили.

 

      В бою со змеями и диггерами погибли восемь спецназовцев и двенадцать ходоков. Четверо были тяжело ранены – возле них хлопотал Лекарь. Разбросанный груз заботливо погрузили обратно на дрезины. Общими силами отодвинули тело змея, завалившего спереди проход в туннеле. Ноги погружались в жижу из грязи, смешанной со змеиным гноем и человеческой кровью.  Омерзительная вонь стояла на месте недавнего боя. Но её никто не замечал. Все были слишком измучены боем и находились под впечатлением от происшедшего.

      В туннеле валялись три  десятка диггеров. Некоторые были ещё живы, что-то по-своему вопили, стонали, плакали. Комиссар подошел и направил пистолет в одного из них, но Митяй спокойно сказал:

      - Оставь! Его свои убьют. Съедят или отдадут на съедение змеям.

      Дехтер кивнул на змея:

      - А с этим что?

      - Его съедят другие змеи. Ничего здесь не останется.

      - А нас не съедят?

      - Не сегодня. Сегодня мы выиграли тяжелый бой. Такого боя в Муосе не было никогда. Никогда никто не дрался с четырьмя змеями и с такой толпой диггеров. Только сегодня и только мы! И мы победили. Нас боятся. Сегодня боятся. Но потом они будут снова нападать.

      Трупы и раненных загрузили на телеги, прямо поверх груза. Когда были готовы двинуться дальше, Митяй подошел к Дехтеру и, как всегда, без эмоций сказал:

      - Это был славный бой. Твои люди – хорошие воины. Ты – хороший командир. Вы – настоящие ходоки.

      Дехтер понял, что от немногословного Митяя он услышал самую высшую похвалу и искренне ответил:

      - Твои люди – отличные бойцы. Я не встречал такого храброго солдата, как ты. Вы – настоящие спецназовцы.

      Два командира повернули в сторону Купаловской и продолжили путь. Обоз пошел за ними. Сегодня этот туннель принадлежал им. Они знали, что до конца туннеля на них уже никто  не нападет.

 

4.2.

 

      Москвичи  удивлённо рассматривали бронедрезину. Это была переоборудованная дрезина, обшитая стальными листами и с навешенной спереди бронёй. Кабина дрезины имела несколько узких бойниц, из которых на подходивший отряд выглядывали острия стрел заряженных арбалетов, а из центральной бойницы – дуло пулемета. Довольно мощный прожектор светил в глаза уновцам и ходокам. На крыше дрезины оборудован металлический бруствер, почти под самый потолок туннеля. Бронедрезина закупоривала собой практически весь туннель и служила для отражения атак змеев и диггеров. С бронедрезины в сторону туннеля под разными углами торчали заточенные штыри. Многие из штырей были погнуты. Большинство штырей, а местами и броня, были покрыты желтым налётом -  засохшим гноем змеев, когда-то атаковавших дрезину. Топливо для  бронедрезины давно закончилось, и теперь жители Нейтральной при необходимости передвинуть дрезину на другое место, толкали её вручную. В задней части бронедрезины  установлены три противооткатных упора и поэтому даже змеи не могли  её сдвинуть с места.

      За бруствером стояло несколько мужиков с серыми повязками на левых руках. Мужики  держали арбалеты.

      Купчиха обратилась к командиру дозора Нейтралов:

      - Голова, чё ты своих не узнаёшь?

      Голова, смачно сплюнув, сказал:

      - Да тя я узнаю, Купчиха. Хотя какая ты мне своя? Ты ж не дала мне ни разу!

      Голова самодовольно осмотрел подчинённых нейтралов. Они заржали глупой пошлой шутке, а Голова между тем продолжал:

      - Ну то и ладно, хрен с тобой, можешь мне не давать, оброк заплатишь и дуй себе дальше. А вот эти рыла что-то мне не знакомы, - под «этими рылами» Голова подразумевал уновцев.

      Выступила Светлана:

      - Голова, пропускай. Ты, что не слышал, как нам досталось в туннеле?

      - В том-то и дело, что со слухом у меня всё о-о-очень хорошо. Слышал я и автоматную пальбу и взрывы. Да и на зрение я отродясь не жаловался: вижу,  у друзей твоих новых, оружие какое-то странное, и одеты они по-интере-е-е-есному. Ты Купчиха с Ходоками проходи. А вы, хлопчики, возвращайтесь.

      - Да ты что? У нас же раненные. Да и погибших похоронить по-людски надо.

      - Раненных и у нас хватает. Ну дело ж не в этом. Что ж я ни человек? Раненных так и быть, пропущу, да и мёртвых ввозите. А вот эти, пусть дуют, откуда пришли. Я не пропущу их на станцию. Сама Конвенцию знаешь, устав станции запрещает пропускать чужаков. А уж эти – точно не Партизаны, а других членов Конвенции я в вашей стороне не знаю.

      Светлана, еле сдерживая себя, максимально вежливо пыталась убедить командира Нейтралов:

      - Да причем тут Конвенция? Эти люди не из Муоса, из другого метро – из Москвы. Они пришли к нам на помощь. Они помогут нам победить ленточников и змеев.

      - Ах из Мо-о-о-сквы-ы-ы-ы? Были тут у нас уже одни помощники-освободители из Америки, знаешь, чем всё закончилось. Тем более этих не пропущу.

      Дехтер положил руку на цевье своего автомата, перекинутого за спину. Для других спецназовцев это было знаком: «Готовься к бою». Вроде бы ничего не изменилось, никто не пошевелился. Но только Дехтер подаст знак - и начнётся стрельба. Каким-то образом взвинченность уновцев передалась и ходокам, которые невзначай перехватывали рукоятки своих арбалетов. Исход возможного боя предсказать было трудно, но отступать не ходоки не спецназовцы не собирались. Между тем Купчиха продолжала театрально завывать:

      - Да что-о-о ты за чу-у-учело такое? Аль креста на тебе-е-е нет? Зажрался ты не-е-ейтрал пога-а-аный. Нам что возвращаться и сдо-о-охнуть в туннеле том? А ты, мо-о-о-орда, пойдёшь и обоз наш сожрешь?

      Эти невинные слова, совершенно непонятным образом задели Голову. Он, брызгая слюной, не то со злобой, не то с обидой начал, заикаясь, кричать на весь туннель:

      - Да что ты ссыкуха трындишь такое? Это на мне-то креста нет? Кто жопы ваши партизанские от  ленточников прикрывает? Кто, бля, от эпидемий тут дохнет, пока вы там бульбу со шкварками жрёте? Да ты, сучка, знаешь, что у нас в том году половину детей от кровянки повымерло? Да ты знаешь, что урожай наш на поверхности ползуны сожрали? Тебя волнует, что мы жрать до весны будем? Ты слышала, что мы уже с поверхности траву радиоактивную носим, чтоб свиней наших кормить? А потом сами с голодухи этих свиней радиоактивных жрать будем? У тебя, заразы недоделанной, дети есть-то? Так вот знай: у меня были – трое, осталась одна дочурка и та в лазарете лежит, от цинги и рахита доходит. А ты, бля, мне тут укоры вставляешь. И эти пидоры, что с тобой невесть откуда приперлись, тебе поддакивают и думают, как станцию нашу бедолажную со света свести…

      Купчиха сделала шаг вперед и уже было открыла рот, чтобы продолжить спор и привести более едкие и весомые аргументы, но Светлана, положив ей руку на плече, обратилась к Голове со словами, которые Дехтеру показались уже знакомыми:

      - Атаман! Сообщество Партизан с высоким уважением относится к Вашей миссии. Нам  известна та роль, которую Вы играете в нашем метро. Но мы сюда пришли сегодня не с простым коммерческим обозом. Впервые за много лет у всех членов Конвенции появилась надежда. Мы действительно нашли друзей из другого мира – из Московского метро. Они проделали долгий путь, чтоб помочь нам, и я уверена, что они помогут нам справиться с нашими общими врагами. Мы должны пройти через вашу станцию или боковыми туннелями в Центр. Мы может пойти боковыми туннелями, хотя шансов дойти у нас будет меньше и вам это облегчения не принесет. Нам лучше пройти через вашу станцию. И в качестве компенсации того урона, который мы можем принести своим проходом, просим вас принять тройную плату за проход.

      При этих словах Купчиха встрепенулась и явно собиралась что-то возразить, но Светлана крепко сжала ей плече.

      Атаман Нейтральной некоторое время стоял молча, а потом подошел к краю бруствера, спустился по металлической лестнице и крикнул:

      - Освободить проход!

      Нейтралы начали спускаться и выходить из дверей дрезины – их было человек двенадцать. Атаман обратился к гостям:

      - А вы чё стоите, как на поминках? Налегай!.

      Всей толпой, хватаясь за металлические штыри и специальные выдвижные поручни, москвичи, ходоки и нейтралы начали откатывать тяжелую бронедрезину в сторону Нейтральной. Противоупоры предварительно были убраны, но и при этом толкать ее было не просто. Очевидно, броня дрезины была не тоньше пятнадцати сантиметров. В двадцати метрах от места стоянки дрезины был выдолбан в породе специальный боковой туннель длиной метров в двадцать. По уложенной в этот аппендицит ветке рельсов оттолкали дрезину, чем освободили проход в туннеле.  Пока мужчины толкали дрезину, Купчиха громким злобным шёпотом спросила у Светланы:

      - Ты одурела, баба? Трёхкратную пошлину? Да это ж целая дрезинища с грузом – треть того, что мы везем!

      - Если мы пойдём боковыми ходами, мы вряд ли довезём даже свои задницы.

      Купчиха что-то недовольно пробубнела, но спорить не стала.

      Когда грузовые дрезины прокатили в образовавшийся проход в туннеле, бронедрезину откатили обратно, установили противооткатные упоры.

      Купчиха невесело обернулась и насмешливо крикнула Голове:

      - Бувай, дружок!

      - Тебе того же Купчиха. Не забывай, что обещали насчет тройной платы.

 

      Вошли на Нейтральную. Станция представляла собой подземный полуразрушенный форт. Когда-то станция называлась Купаловской. Она была передовой в битвах между Востоком, Партизанами, Центром, Америкой. Станция переходила из рук в руки и каждая новая власть пыталась создать её неприступной крепостью.  После подписания Конвенции между враждующими, станцию из «Купаловской» переименовали в «Нейтральную». По условиям Конвенции эта станция не принадлежала не одной из сторон и являлась буферной зоной с целью предотвращения стычек и войн между Америкой, Партизанами и Центром.

      Но вскоре у членов Конвенции появились новые враги – змеи, диггеры, ползуны, ленточники, отодвинувшие былые противоречия на задний план. Станция снова стала передовой борьбы с внешними врагами. На Нейтральной жили выходцы со всех станций подземки, а также с бункеров и дальних поселений.  В зависимости от происхождения они объединились в кланы. Кланы враждовали друг с другом, по прежнему деля себя на американцев, партизан, центровиков и поселенцев. Но для внешних они называли себя Нейтралами и гордились этим. Знаменем станции являлся кусок серого полотна. Каждый Нейтрал обязан был носить серую повязку. Серый цвет – не белый и не черный и не цветной – символизировал нейтральность станции. 

      В соответствии с Конвенцией, каждый, кому удавалось сбежать на Нейтральную, становился гражданином данной станции. Но возврат на родину для него уже был заказан. Поэтому на станции  собрались, главным образом, изгои: мутанты, преступники, повстанцы со всех уголков Муоса.

      На станции разводили кур и свиней, которых кормили слизнями. Слизней, в свою очередь, разводили и собирали в туннелях, а также в норах, вырытых самими нейтралами или прорытых змеями. Ежедневно группы нейтралов уходили в норы для сбора слизней, рискуя встретится со змеями, диггерами или даже ленточниками – и далеко не каждый день они возвращались в полном составе.  Но станция жила, став межой на границе. Она не давала вчерашним врагам снова схлестнуться в безумной схватке. И благодаря системе укреплений кое-как отражала набеги новых врагов.

 

      Радисту никогда не приходилось видеть такой станции. Въезд на станцию был закрыт тяжёлыми ржавыми изрядно потрёпанными воротами с тремя рядами бойниц. Ворота разводили в стороны несколько десятков человек. Строения на станции были похожи на термитники: около сотни дотов с амбразурами вместо окон, беспорядочно громоздились друг на друга и  уходили под самый потолок. Доты были построены в разное время и по разным технологиям: из кирпича, бетона, глины и ещё чего-то непонятного. Большую часть времени они служили жильём для населения, но при набегах врагов, каждый такой дом становился крепостью для его жильцов. К дотам вели шаткие лестницы, которые легко убирались в случае необходимости.

      Следы былых боёв были видны повсюду: как минимум два мощных взрыва в своё время разрушили четверть строений. Многие доты имели пробоины. Стены пестрили выщерблинами, оставшимися от пуль ещё со времен, когда в метро было в ходу огнестрельное оружие. Доты и стены закопчены – кто-то когда-то пытался выжечь защитников станции огнем.

      С Нейтральной шёл туннельный переход к станции Октябрьской – Московской линии минского метро. Имелся ещё один переход – через общее для двух станций фойе. Кроме того, от станции в разные стороны расходилась целая система нор, которые также приходилось охранять от непрошенных гостей. Короче говоря, станция была в смертельном кольце и буквально дышала постоянной опасностью.

 

      Жильцы Нейтральной представляли собой воплощение агрессивности и независимости: мужчины и женщины носили грубо сшитые кожаные комбинезоны, с неизменными серыми повязками на руках и были увешаны холодным оружием.

      Делегацию с Партизанской стороны здесь встретили недружелюбно. Видимо так здесь встречали всех чужаков.

      Лекарь и другие бойцы занялись раненными. Радист вызвался помочь. Гадкое осознание своей трусости и никчемности, проявленной в переходе, не оставляло его. Ему хотелось отвлечься хоть чем-то и поэтому он помогал Лекарю. Раненных перенесли в лазарет – большую нору, почти пещеру, вырытую в твердой породе одной из стен станции. Раненных и больных здесь не жаловали. Раз ранен – значит сам виноват; умрешь – туда тебе и дорога.

      Медицинским обслуживанием всего населения станции в  триста человек занимался один врач, сбежавший от властей Центра. Сейчас он имел кличку Мясник, а раньше носил гордое имя Виктор и имел третий уровень значимости. Он был искусным хирургом в клинике Центра и делал сложные операции. Он был единственным, кто делал операции по пересадке органов. Причем половина пациентов после этих операций выживала. В отсутствии сложного оборудования, это было настоящим чудом. Но, как часто бывает, талант у него сочетался  с пороками. Врач очень любил роскошь и не всегда делал операции бескорыстно. Вернее, гражданин Центра не мог рассчитывать даже попасть на прием к Виктору, не отдав половины своего годового содержания.   Это знали многие, но Виктору это прощалось, тем более что со специалистов 1-2 уровней он мзду не брал. Прощалось ему и то, что для пересадки использовались не только органы трагически погибших граждан Центра. Часто доктор разбирал на органы живых мутантов. А мутанты в Центре имели чуть больше прав, чем животные.

      Но однажды следователь Центра заинтересовался серией странных смертей в терапевтическом отделении клиники. Следователь  заметил, что эти смерти стали случаться после того, как с заведующей данным отделением стал сожительствовать Виктор. Трупы только что умерших пациентов терапии тут же отвозили в хирургию, где их органы разбирались и использовались для операций. При попытке удушения очередного пациента терапии оба сожителя-врача были задержаны. Как минимум семнадцать смертей не мутантов, а обычных людей с уровнем значимости от шестого до четвертого, было на совести хирурга. Так он пытался восполнить всё растущую потребность в органах для пересадки.

      Когда Виктор уже находился под стражей, его бывшие коллеги наперебой давали в отношении него показания. Выяснилось, что талантливый хирург не только без разбору потрошил пациентов, но и совокуплялся с ними как до, так и после умерщвления. Причём не брезговал он и мутантами обеих полов. Сожителям грозило изгнание на поверхность и мучительная смерть.

      Но несколько спасённых врачом пациентов, а также родителей спасённых детей, искренне веря, что обвинения в отношении него являются ложными, устроили заговор. Они подстроили побег и вывели Виктора из тюремного бункера, а затем за пределы Центра. Так он оказался на Нейтральной, где уже знали о его «проделках». Но по своим Законам Нейтральная принимала всех, не зависимо от того, кем они были в прошлой жизни. Лишь бы ты соблюдал эти самые нехитрые законы Нейтральной. И Виктор принял эти законы. В напоминание о содеянном осталась лишь кличка – Мясник.

 

      Помощником Мясника была выученная им же санитарка Стелла – девушка-мутант с полутораметровым щупальцем вместо правой руки. Она же была женой Мясника.

      Быстро осматривая раненных, Мясник равнодушно и резко высказывался, не заботясь о том, слышат ли его пациенты:

      - Этот через неделю на своих ногах свалит из лазарета.

      - Этому руку по локоть… нет по плечё обрубим... Да не с-с-сы, без руки – не без члена… ха-ха…

      - Этого удушите, чтоб не мучался. Всё равно завтра к слизням отнесём…

      Когда тяжело раненный боец вытаращил глаза на циничного врача, а его друзья что-то собирались возразить, Мясник злобно опередил:

      - Чё сопли распускаете? Я говорю, как есть. Все мы сдохнем рано или поздно. У меня вот в лазарете дюжина детей с кровянкой, все они знают, что концы отдадут, и то не плачут.

      Тут Радист посмотрел в дальний угол лазарета. Единственная тусклая лампочка не давала достаточно света в пещеру и поэтому он сразу не рассмотрел, что там кто-то есть. Пять-шесть девочек и столько же мальчиков в возрасте от трех до двенадцати лет, сбившись в кучу, лежали на голой земле. Чудовищный вирус, созданный в секретных лабораториях и мутировавший в результате радиации, захватывал клетки крови, меняя их генетику. Клетки крови становились самостоятельными хищными одноклеточными животными внутри человеческого организма. Они пожирали стенки сосудов и затем -  весь организм. Дети умирали в медленной и мучительной агонии. Кровь у них текла отовсюду: с глаз, ушей, носа. Она проступала на лбу, щеках, шее. С вытаращенными кровоточащими глазами, вымазанные в кровь, они были похожи на демонов из самых страшных фантазий.

      Радист, испугавшись увиденного, отшатнулся.  Мясник, не правильно восприняв реакцию Радиста, усмехнулся и сказал:

      - Да не ссы. Вирус только детей поражает, к взрослым не передаётся… Пока не передается… ха-ха-ха… Но если мутирует, то кто знает…

      Видя, что на посетителей увиденное произвело страшное впечатление, Мясник с явным удовольствием добавил:

      - Вот-вот… Я говорю Атаману: «Чего детям мучаться? – давай всех тихонько умертвим.» Так нет же – гуманист хренов… Надеется, что кто-нибудь выживет … Ладно, посторонние, проваливайте… Стелла, давай  этому молодцу анестезию.

      Стелла, неожиданно сильно обвила щупальцем запястье одного из бойцов, и стала делать рукой инъекцию мутного опийного экстракта – наркотика, сделанного из мака, выращенного на партизанских плантациях. Боец придурковато заулыбался, закрыл глаза и обмяк. Мясник тем временем пережал жгутом покалеченную ногу бойца, подтянул к себе столик с простейшим хирургическим инструментом и пилой, готовясь приступить к процедуре ампутации, не обращая никакого внимания на своих недавних слушателей. Радист  не мог больше находится в лазарете, и быстро вышел вместе с другими спецназовцами.

 

      Бойцов, погибших в битве со змеями и диггерами, похоронили в одной из отведённых под кладбище нор. К захоронению на их территории трупов нейтралы отнеслись очень положительно. Как оказалось, слизни хорошо росли, пожирая человеческие трупы.

      Никто из партизан не хотел оставаться в лагере Нейтралов. Официального запрета на это не было, но существовало негласное правило, по которому вооруженные отряды членов Конвенции не задерживались в этом лагере. Да и сам анархический лагерь был очень не приветлив. Однако после боя в туннеле между Нейтральной и Пролетарской все очень устали. Было решено дать людям часов десять отдыха. Негостеприимные нейтралы выделили для гостей несколько нор и разваленных дотов. Бойцы, выпив по грамм сто спирта, оставшегося в флягах, тут же завалились спать. Дехтер, Рахманов, Светлана и Комиссар пошли на традиционную встречу с местным вождем – Атаманом.

      Не смотря на то, что Атаман хмурился, было видно, что он доволен выторгованной трехкраткой мзде за проезд. Он без особого интереса выслушал рассказ о передатчике и обстоятельствах прилета москвичей. На вопрос Рахманова равнодушно ответил, что на Нейтральной никогда не было передатчика. Вяло поинтересовался, когда и куда они собираются направляться дальше.

      Светлана, по привычке, начала воодушевленно рассказывать о том, что приезд москвичей и поиск передатчика – это не рядовое событие. Что это позволит объединиться членам Конвенции весь Муос, объединиться с Московским метро и победить врагов. Атаман скептически ответил что-то вроде «поживём-увидим». После чего перебил Светлану, неожиданно спросив:

      - Вы кудой в Центр-то идти собираетесь?

      - Как кудой? Как обычно, через Большой Проход.

      - Не советую…

      - Это почему ж?

      - Что-то нехорошее творится там… Думаем сюда Шатун приполз…

      - Как Шатун? Они ж по поверхности ползают только…

      - По чём выводы такие делаешь? А сколько их живых осталось – с Шатуном-то повстречавшихся, чтобы нам про них рассказать?

      - И давно это?

      - Уже месяца три,  как плохо там.

      - Да что ты выдумаешь? Мы ж полтора месяца тому проходили – всё нормально было?

      - Ну тогда это только начиналось... Мы даже внимания не обратили сначала, думали так, сама по себе крыша у людей едет, от житухи нашей невесёлой. И вот месяца два назад трое пошли на Октябрьскую. Большим Проходом – как раз перед Вами пошли. Должны были на следующий день вернуться. Не вернулись. Через пару дней к нам обоз с Октябрьской пришел. Спрашиваем у них: не приходили ли наши. Говорят - нет, не приходили. И трупов и одежды их тоже в Проходе никто не видел. Как сквозь землю провалились. Мы уже их между собой и схоронили. Через месяц вдруг приходят те трое – обросшие, одичавшие, какую-то чушь несут. И самое странное: они уверены, что двадцать минут в туннеле провели…

      Потом целый обоз с Центра к нам шел. Вышло пятнадцать человек с одной дрезиной – пришло семеро. Мы сначала внимания не обратили, вернее, удивились сначала – почему так мало с обозом идут, еле педали крутят. Центровики вроде ведут себя как обычно, что-то рассказывают, торгуются, смеются. Но как только начинаем их спрашивать, чего их так мало с обозом отправили, нервничать, трястись начинают, кричать: «Мы семеро выходили – семеро выходили!». Ну мы их не трогаем,  обменялись с ними товарами, они ушли, значит… А через неделю к нам  отряд военный из Центра нагрянул со следователем ихним. Говорят, что их пятнадцать отправлялось и даже с Октябрьской пятнадцать в Большой проход вошло, а семеро пришли только. Что с остальными восьмью стало – Бог один знает.

      - Было ещё пару всяких нехороших ситуаций. А последние две недели вообще с Октябрьской через Большой Проход не одного обоза не было. И наши боятся идти тудой. Короче я советую через фойе идти – там ползуны, но их хоть убить можно…

      Митяй прервал  Голову:

      - Нет, через фойе мы не пойдём. Там дрезины тяжело протащить. Хватит, что ты одну дрезину выдурил, хотя б те две дотащить до Центра…

      - Дело ваше, я предупредил…

 

      Радиста охватило отчаяние. Он растерянно зашёл в самый далёкий конец Нейтральной, вошёл в одну из вырытых нор. Он обратил  внимание, что в этой части доты нейтралов наиболее разрушены и охрана возле ворот туннеля была усиленной. Он прошел мимо охраны; они посмотрели на него с удивлением, узнали в нём пришлого, но препятствовать ему не стали. Им было всё равно, что с ним случится. Радисту было тоже наплевать. Здесь была вырыта нора метров полутора в диаметре. Радист шагнул во мрак, прошёл, согнувшись,  метров десять и сел на сырой грунт норы, вытянув ноги. Видно где-то рядом ползали слизни, которых выращивали нейтралы. Ему было наплевать.

      В Московском метро, после гибели матери, он всегда  чувствовал себя одиноким. Его не любили и игнорировали. Он к этому привык. Он всегда пребывал в несколько туповатом состоянии, когда день был похож на день, когда у него ничего не случалось: ни хорошего ни плохого. Он рассчитывал, что миссия по налаживанию контактов с минским метро принесет ему чувство самоуважение, внесет некий экстрим в его жизнь. На самом деле все оказалось еще хуже: от увиденных ужасов этой агонизирующей части человечества, на душе становилось тошно. В голове проносились лица и картинки: несчастная Катя с Тракторного, девушка, которая не хотела уходить в Верхний лагерь, Первомайцы, змеи, дети из лазарета. Себя он чувствовал еще более ничтожным, особенно после трусости в битве со змеями и диггерами. В Муосе он тоже  никому не нужен: даже Светлане, которая уже нашла себе новую игрушку - сиротку Майку. Мысли о самоубийстве у него не возникало, но он уже жалел, что его не проглотили змеи или не раздолбал голову диггер во время боя. Погрузиться в вечный мрак для него было бы таким избавлением. Он почти надеялся, что сейчас из глубины норы к нему кинутся диггеры либо змеи и утащат его…

      - Игорь? Ты здесь?

      Это был голос Светланы. Зачем она пришла?

      - Уходи…

      - Без тебя не уйду. Ты, дурачок, знаешь, что в норы по одному никто не ходит. Это смертельно опасно.

      - Мне плевать.

      - А мне нет.

      - Ты с Майкой?

      - Нет, что ты. Я её с Купчихой оставила. А ты что, меня к ребенку приревновал?

      - С чего бы?

      - Игорь. У меня нет и не будет детей. Я эту девочку хочу оставить себе. Мне кажется, она меня уже считает своей мамой, и я люблю этого ребёнка. Ты же знаешь, мне мало осталось до перехода в Верхний лагерь.

      - Светлана, оставь меня.

      - И не надейся… Я иду к тебе.

      Светлана шла на ощупь. Её выставленные вперед руки наткнулись на голову Радиста. Нежные ладони взъерошили его волосы, скользнули по вискам и остановились на щеках.

      - Ты плачешь?

      Радист и сам не заметил, что по щекам у него текут слёзы. Опять он облажался. Какой же он сопляк! Она должна его презирать. Но Светлана, неожиданно села ему на колени и стала целовать его щеки, шепча:

      - Господи, какой же ты необыкновенный! Мне казалось, что в этом мире мужики разучились плакать! Каждый думает о том, как ему выжить, и перестал сострадать другим! А ты… Мне тебя послал Бог. Думаешь, я не знаю, почему ты плачешь?… Игорь, Радист ты мой милый, как же я тебя люблю…

      В этом чудовищном мире, в этом мертвом городе и умирающем метро, в этой кишащей слизнями норе, эта женщина из чужого мира, своими словами, руками и телом возвращала Радиста к жизни…

      Радист неожиданно решил для себя, что он в этом мире уже не один. Он не был сентиментален. Слово «любовь» он слышал лишь от старшеклассниц в приюте, зачитывавшихся романами  из принесённых с поверхности разрушенных библиотек и книжных магазинов. Он не понимал этого тогда и не мог дать определение этому сейчас. Просто для себя он решил, что его жизнь разделилась на две половины: «до» и «после» встречи с этой девушкой. И что третей половины быть не может. Он уже не представлял себе жизнь без неё. Он не мог воспрепятствовать неизбежному уходу Светланы в Верхний лагерь. Ведь он не был командиром, не был хорошим бойцом,  и отнюдь  не чувствовал себя «необыкновенным». Просто он мог и он должен был найти или сделать этот грёбанный передатчик. И, может быть, жизнь в этом Муосе станет лучше. А быть может, каким-то невиданным образом, это продлит дни Светланы или хотя бы сделает их более счастливыми. А пока это не случится, он будет вместе с ней, благодаря того Бога, в которого верит Светлана, за каждый новый день.

 

4.3.

 

      Они подошли к Большому Проходу. Когда-то это был пешеходный туннель длиною всего метров в сто пятьдесят, соединявший станции Купаловскую (ныне Нейтральную) и Октябрьскую. До Последней Мировой они являлись пересадочными станциями соответственно Автозоводской и Московской линий Минского метро.

      Большой Проход служил основной артерией, соединявшей две линии метро и поэтому для удобства движения дрезин, здесь проложили рельсы, снятые в туннелях. Кроме того, туннель расширили вширь и ввысь, разобрав мраморную облицовку. Для перевода дрезин с рельс линий метро на рельсы Большого Прохода служила сложная система подъёмников, составленная из подвесных блоков и рычагов, приводимая в действие усилиями десятков людей.

      Когда-то здесь был убит последний Президент Республики Беларусь.

      Во время подземной войны в Большом Проходе проходили ожесточенные бои между Америкой, Центром и Партизанами. После подписания Конвенции Большой Проход  стал мирным торговым путем.

     

      Две дрезины уже стояли на рельсах Большого Прохода. Когда-то с платформы Купаловской туда вели ступени. Теперь здесь ступеней не было, а шел плавный спуск, устланный щебнем и битым мрамором. В конце спуска - массивные металлические ворота. Нейтралы, не смотря на свою показную независимость и враждебность к чужакам, всё-таки провожали отряд: кто подошёл к воротам в Большой Проход, кто просто выглядывал из окон-амбразур своих домов-дотов. Атаман подошел к Светлане и тихо, стараясь  чтобы не слышали свои, сказал:

      - Если у вас что-нибудь будет получаться, я постараюсь нейтралов убедить выступить вместе с вами.

      Светлана с нескрываемой насмешкой ответила:

      - Очень смелое заявление, Голова. Но и на этом - спасибо.

      - Вы там поосторожней в Проходе.

      Атаман повернулся к Купчихе, которая по-прежнему хмурилась, не желая простить ему его вымогательство, и также тихо сказал:

      - Нам тоже надо как-то жить, Купчиха, пойми.

      А потом, не дождавшись едкого ответа Купчихи, обернулся к дозору и крикнул:

      - Открывай ворота…

      Дозорные раздвинули массивные ворота, и отряд пошел вперёд.  Как только вторая дрезина вошла в Проход, ворота поспешно, с грохотом захлопнулись.

 

      В метро всегда есть какие-то звуки: сквозняка, падающих капель воды, грызунов, гул труб, шум ближайших станций… В Большом Проходе не было совсем никаких звуков. Даже со стороны Нейтральной не было слышно абсолютно ничего, как будто она расположена не в десяти метрах за спиной, а за сотни километров. Вопреки всем законам физики, лучи фонарей светили только метров на десять-пятнадцать вперёд. Дальше был мрак. Не верилось, что этот туннель - чуть длиннее спринтерской стометровки. Парадоксальная акустика данного туннеля не позволяла слышать даже своё дыхание.

      Как крик сквозь подушку, послышалась команда Дехтера:

      - Держаться всем вместе, не расходиться.

      Ему  возразил таким же приглушенным криком Ментал:

      - Вместе нельзя. Надо цепочкой, держась друг за друга.

      Ментал и Дехтер стояли на расстоянии пяти шагов друг от друга и кричали до боли в глотке. Но их слова долетали как будто издалека.

      Дехтер решив, что в части непонятных явлений лучше прислушаться мнения Ментала, скомандовал:

      - Верёвку.

      Он подошёл к впереди стоящим бойцам, привязал к ремню одного из них верёвку и жестом показал идти вперёд. Когда они прошли пять метров, он в цепочку включил ещё двух спецназовцев, один из которых захватил своим ремнём эту же верёвку. Потом включил третью пару. Когда первая пара скрылась из виду во мраке, он привязал второй конец верёвки к дрезине и махнул рукой остальным. Дрезины двинулись вперёд. Дрезины между собой также связали верёвкой, сложенной в несколько раз так, чтобы расстояние между дрезинами не могло превысить пяти метров. К задней дрезине привязали третью верёвку, к которой с периодичностью в пять метров привязали себя три пары ходоков. Теперь весь отряд, как исполинская гусеница, медленно пошел вперед.

      Светлана несла на руках Майку, арбалет болтался у неё за спиной. Светлана неслышно говорила что-то девочке, которая положила головку на её плечё, зарывшись лицом в волосы своей приемной мамы. Радист шёл рядом со Светланой, чтобы в случае чего защитить её с ребенком. Тишина парализующее давила. Было желание упасть на землю, свернуться в клубок и не делать никаких движений, чтоб остаться погребённым под этой тяжестью тишины. Но он заставлял себя делать шаги.

      Они шли уже часа два, и должны были пройти не меньше пяти километров. Радист решил, что он не правильно понял высказывание местных о длине Большого Прохода. Туннель подымался в гору (об этом им тоже Нейтралы ничего не сообщал), и те, кто сидел в сёдлах велодрезины, еле-еле крутили педали. Лучи фонарей стали ещё короче. Теперь были видны спины только последней пары дозорных. А движения становились всё замедленней.

 

      Наконец, они увидели ворота. Радисту хотелось быстрее покинуть этот опостылевший беззвучный туннель и вывести отсюда Светлану и Майку. Он взял Светлану за локоть и пошёл с нею вперёд, ближе к воротам. Неожиданно ворота раскрылись. Они вошли на Октябрьскую – станцию Центра. Здесь было необычно чисто и светло. Каких-либо строений и палаток здесь не было.

      Их встречали. Когда Радист увидел Октябрьцев, у него сжалось сердце. Они стояли в строю на платформе. Их было человек сто: мужчины и женщины. Они выстроились поперек платформы в шесть или семь шеренг. Все они были в нацистской форме, почти в такой же, как у русичей -  военных с родной станции Радиста. Только на рукавах у них повязки не с коловратами, а с орнаментами зелёного цвета на белом фоне – видимо какой-то белорусский символ.

      Уновцы, испытывая почти врождённую ненависть к фашистам, остановились и невольно приподняли стволы автоматов и пулеметов. Но ходоки знаками показали, что здесь боятся нечего, и отряд вошел на платформу.

      Но почему так трудно идти?! Почему всё происходит так медленно?!

 

      Молодой фашистский офицер выступил вперёд и скомандовал:

      - Огонь!

      Фашисты подняли свои арбалеты и выстрелили. Веер арбалетных стрел медленно приближался к уновцам и ходокам.  Страха не было. Радист, не глядя на Светлану, сделал шаг в сторону, чтобы заслонить её собой и сразу же нажал спусковой крючок своего автомата, наведённого в строй фашистов. Спецназовцы тоже стреляли, но пули, словно заколдованные, очень медленно вылетали из стволов. Их даже было видно – эти продолговатые стальные обрубки плавно, по прямой, летевшие к фашистскому строю.

      Пятеро ходоков бросились вперёд, на ходу отбрасывая уже разряженные арбалеты и выхватывая мечи из ножен. Они бежали чуть медленней пуль. Первые пули достигли строя фашистов. Фашисты, убитые и раненные, падали на платформу, истекая кровью.

      Ходоки врубились в поредевший строй фашистов, умело, но медленно, нанося удары мечами. Остававшиеся в строю фашисты спокойно перезаряжали арбалеты. Они синхронно взвели их и расстреляли в упор ходоков.

      Дехтер надрывным голосом прокричал: «Назад!». Это прозвучало, как шепот, но ходоки и спецназовцы начали отступать во мрак туннеля. Патроны в автомате Радиста закончились. Его щеку обдало жарким воздухом, и тут же он увидел медленно уплывающую вперёд и оставляющую шлейф дыма гранату – последнюю гранату в их гранатомёте. Фашисты уже сделали третий залп и густой веер арбалетных стрел приблизился к ним. Радист повернулся, чтобы увидеть, где Светлана с ребенком. Пока поворачивался, увидел гранатомётчика, который опускал после выстрела с плеча свой гранатомет. В грудь  бойца медленно и беззвучно вошли одна за другой три стрелы, потом ещё одна воткнулась ему в живот. Также медленно, словно скальпель хирурга, что-то вспороло спину Радиста.

      Резкая боль разлилась от шеи до поясницы. Ноги подкосились, но Радист, стиснув зубы, заставил себя идти. Он чувствовал тяжесть торчавшего в спине предмета, излучавшего в его тело ядовитую боль. Силы его покидали. Как во сне он наблюдал за товарищами: уновцами и ходоками. И  те и другие делали беспорядочные беззвучные выстрелы в сторону фашистов. Видел смятение на их лицах. Где же Светлана? Вот она – уносит на руках Майку. Он видел только её голову и голову девочки – несколько спецназовцев и ходоков, сомкнувшись, сделали живую стену, не позволявшую фашистам застрелить девочку. Молодцы ребята! Но почему они так встревожено оглядываются назад?

      Радист, превозмогая себя, обернулся. Казалось, что они уже отступали целую вечность, а на самом деле отошли вглубь Большого Прохода всего метров на тридцать. На фоне зева ворот Октябрьской стояла ровная шеренга фашистов. Были видны только их силуэты. Их осталось не больше двадцати, но они уже целили свои арбалеты. Неслышный спуск пружинных механизмов и снова стрелы, как ненасытные насекомые, летят в сторону партизан и москвичей.

      Прошла ещё одна вечность и одна из стрел с хрустом вошла в левое плечо Радиста. Рука онемела. «Жаль, что не в голову», подумал Радист, «Зачем мне эти мучения?» Сил идти уже не было, он стал оседать на колени. Вспышка. «Молодцы, мужики, метко гранату бросили», - уже как отдельно от себя подумал Радист. Со стороны станции остался один фашист. Его не было видно, но Радист, почему-то, понял, что это тот офицер – командир Октябрьцев, которого он видел на самой станции. Офицер смеялся и кричал:

      - У нас есть секретное оружие!!

      Радист ещё раз повернул голову и увидел Светлану. Она была цела и невредима, хотя прикрывавшие её воины корчились, пронзенные стрелами. На руках она держала Майку, которая всё также невинно уткнулась лицом ей в шею. Девочка подняла голову – это была не Майка. Это была та смуглянка, которую оперировала его мать много лет назад и много километров отсюда. Девочка, заливаясь от смеха и глядя прямо в глаза Радиста, сняла с себя верх черепа и он увидел её пульсирующий мозг. Смуглянка вцепилась зубами в шею Светланы. Светлана заботливо поставила девочку на землю и упала рядом. Смуглянка приближалась к нему, она тянула к Радисту свои цепкие руки. Радист повернул голову в сторону Октябрьской и увидел толпу таких же смуглянок с оголенными пульсирующими мозгами, которые со смехом шли ему навстречу.

      Из мрака туннеля вышел Ментал. Радист с раздражением подумал: «Доходяжный головастик, что ты тут можешь сделать?». Ментал поднял руки и смуглянки стали шипеть, неестественно дергаться, а потом рассеялись, словно туман. Радист потерял сознание.

 

      Когда Радист пришёл в себя, он сидел прямо на выщербленном сухом бетоне Большого Прохода, откинувшись спиной к стене туннеля. В спине и плече саднило, но боль не была мучительной и быстро отходила. Обе дрезины стояли, но людей стало меньше – не было человек десяти – тех, кто шёл впереди. Может остальные пошли на разведку? Рядом с ним сидела Светлана, растирая ему руками уши; рядом Майка с безмятежным детским любопытством вглядывалась в лицо Радиста.

      Около дрезин взад и вперёд ходили Дехтер и Митяй. Они кого-то звали, растерянно называя имена. Люди двигались нормально, слышимость была отличная.

      Радист спросил у Светланы:

      - Мы отбились от фашистов?

      - От кого? От диггеров?

      - От фашистов?

      - Бедняга... Здорово тебя диггер топором порубал…

      Услышав этот разговор, рядом остановился Дехтер. Он спросил:

      - А бульдогов кто-нибудь видел?

      - Мы же со змеями дрались…, - не уверенно ответил Митяй.

      Комиссар, как бы про себя, отметил:

      - Пацан прав, мы с фашистами бились, я их за километр чувствую.

      Все начали сбивчиво рассказывать обстоятельства боя. Создалось впечатление, что каждый встретил на станции своих личных врагов: кто-то фашистов, кто-то бульдогов или змеев, кто-то лесников или диггеров, кто-то Американцев или ползунов. Как-будто все они видели фильмы с похожими сюжетами, но разными действующими лицами. Причем  каждый достоверно помнил, как отряд вошел на станцию, на них напали враги, напор которых ценой своих жизней сдержали пять ходоков и боец-гранотометчик. Потом отряд стал отступать обратно в Большой Проход. Их преследовали какие-то чудовища, пока не выступил Ментал.

      Сам Ментал в разговоре не участвовал. Он стоял, опёршись спиной о стену туннеля, зажав руками свою большую голову. Дехтер подошел к нему и тихо спросил:

      - Что это было? Там на Октябрьской?

      Ментал тихо ответил:

      - Мы не были на Октябрьской. Мы до неё ещё не дошли.

      - Хорошо, тогда на какой мы станции были?

      - Мы не были ни на какой станции. Мы только в середине Большого Прохода.

      - Так с кем же у нас был бой?

      - У нас не было боя.

      - Да объясни ты в конце-концов – что же это было?!

      - Словами этого я объяснить не могу. Это было что-то очень большое, могучее и не похожее на нас. Я разговаривал с нейтралами и они это называют Шатуном. Шатун порожден этим миром, но этому миру уже не принадлежит. Он не живой и не мертвый. Он иной, живёт вне пространства и времени и может изменять то и другое. Шатун изучал нас, но мы ему безразличны. Он даже не сознает, что мы живые, потому что это понятие для него ничего не значит. Он просто резвился с нами и мог погубить нас всех…

      Дехтер с Митяем не понимающе рассматривали конец верёвки длиною в метр, который свисал с зацепного кольца первой дрезины. Остальная часть верёвки отсутствовала, как будто была срезана лезвием. И с этой верёвкой исчезли все, кто шёл впереди.

      - Что с нашими людьми?

      - Они мертвы. И тел их мы не найдём.

      Митяй перебил:

      - Так это ты нас спас? Я же видел, как ты змеев руками порвал.

      Ментал, печально улыбнувшись, ответил:

      - Глянь на меня. Я не то, что со змеем, я с ребенком не справлюсь… Нет, просто Шатун понял, что я его вижу не так, как вы. Он мог и меня убить, но почему-то не стал этого делать, может быть заинтересовался, или затеял какую-то другую, более долгую игру…

      Отозвалась Светлана:

      - Раньше Шатуны только на поверхности встречались. Теперь и в Муосе появились. Я, когда училась в Центре, слышала что-то про них. Там высказывали предположение, что Шатун образовала пситронная бомба, упавшая в окрестностях или на окраине Минска. О таких бомбах говаривали до Последней Мировой, но никто толком не знал, существуют ли они… Видимо существуют, вернее существовали… В Центре допрашивали кого-то из пленных Американцев, который что-то знал про эти бомбы. Он говорил, что их создавали китайцы или японцы для воздействие на сознание людей. Однако создатели пситронных бомб были только в начале разработок, это оружие даже не прошло испытание, но в Последнюю Мировую и им не побрезговали. Вряд ли учёные думали, что получат что-то такое.

      Митяй обратился к Менталу:

      - Шатун очень опасен. Как его можно убить?

      Ментал невесело улыбнулся:

      - Убить? Никак ты его не убьешь. Во всяком случае арбалетами, мечами и даже гранатометом его точно не взять. Он не материален, хотя может воздействовать на материю…

      - Тогда нам всем кранты!, - подвёл итог Дехтер.

      - Не исключено. Но могу тебя немного успокоить, вряд ли ты его серьезно интересуешь: ему безразлично, существуешь ты или нет. Убить тебя ему не сложно, но нет значимых стимулов делать это… Пока нет…

      - Так или иначе, у меня нет желания больше здесь оставаться. Подымаемся!

Они продолжили путь. Через несколько минут показались ворота Октябрьской…

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com