1. Москва
  2. Минск
  3. Партизаны
  4. Нейтралы
  5. Центр
  6. Америка
  7. Ленточники
  8. Диггеры
  9. Поверхность
  10. Посланный
 
МУОС : ЧИСТИЛИЩЕ
(продолжение)


 

 

 3. ПАРТИЗАНЫ

 

3.1. 

Когда неизбежность мировой войны стала очевидной всем, кривая глобального политического кризиса неожиданно пошла на спад. Конфликтующие стороны сели за стол переговоров и, казалось, что всё идёт к лучшему. Президент Валерий Иванюк поддавшись на уговоры жены и детей, отпустил их на неделю в Беловежскую пущу, на президентскую дачу. Они не выезжали из Минска уже больше года, с тех пор, как началась вся эта кутерьма.

      Но на третий день переговоров между парламентерами произошел неожиданный конфликт. Не сошлись насчёт какой-то территории, пустынной и ничего не значащей. Сама по себе территория была никому не нужна - делом принципа было доказать своё превосходство и сказать последнее слово. Вспомнили старые обиды государственного и личного характера. Посыпались обвинения в адрес друг-друга, обоснованные и не очень.   Кто-то швырнул бумаги на круглый стол и демонстративно, с гордо поднятой головой, вышел из зала заседаний, громко стукнув дверью. Некоторые последовали за ним. Оставшиеся громко кричали, каждый на своём языке, не заботясь о том, успевают ли переводчики перевести их слова …

      По дипломатическим каналам связи негативные эмоции передались в МИДы, дома правительств и президентские дворцы, а оттуда – в военные ведомства. Теперь уже не важно, кто отдал фатальный приказ. Жали на красные кнопки все, у кого были такие  кнопки. С маниакальной одержимостью они стремились не оставить в шахтах ни одной ракеты; а в ангарах – ни одного самолёта со смертоносным боекомплектом. И у них получилось: в ход было пущено всё, что можно было пустить в ход. И только потом всё ещё обозлённые, но уже уставшие от «решительных» действий правители и военачальники стали ждать всеобщего конца. Только тогда они стали задумываться о том, что же наделали. А может быть и не стали…

 

      В Минске заревели сирены. Президент, члены Правительства, высшие чины и обслуживающий персонал по переходам спустились в огромный бункер под Домом Правительства. Через пять минут после объявления тревоги вертолет с семьей Президента взлетел в Беловежской пуще. Иванюк хотел дождаться семью, но офицеры из службы охраны почти насильно увели его в бункер.

      Электромагнитный импульс вывел из строя навигационные системы вертолета. Не смотря на это, опытный лётчик довёл машину до окрестностей Минска и искал место для посадки в рушащемся и пылающем городе. Запоздалая боеголовка упала как раз под пролетавшим вертолетом, вызвала  взрыв, который в долю секунду превратил вертолёт в оплавленный кусок металла.

 

      Уцелевшие члены Правительства, высшие чиновники силовых ведомств собрались в зале совещаний бункера. Электронная система сбора информации и слежения, камеры наружного наблюдения, дипломатические каналы связи, белорусские спутники, которые функционировали  еще несколько часов после начала удара, свидетельствовали о чудовищных разрушениях в Минске и во всём мире. Надежды на то, что удар будет дозированным, не осталось – стало ясно, что сбываются самые мрачные прогнозы развития событий.

      Президент давно проигрывал в голове, как это может быть. Но действительность оказалась намного кошмарней самых ужасных его предположений. Он был растерян. Надо было отдавать какие-то распоряжения, но он просто не знал: какие… и зачем. Да и подчинённые пребывали в таком же состоянии. Они просто не воспринимали действительность и не совсем понимали, что же произошло.

      На следующий день, по системе туннелей, соединявших бункер с метро и иными коммуникациями подземного Минска, входившими в систему МУОСа, были направлены разведчики. Вернулись, по  непонятным причинам, не все. Из докладов вырисовывалось бедственное положение. В системе МУОСа скопилось огромное количество людей, однако в результате запоздавшего оповещения тревоги, многие попали в убежища уже после взрыва – с тяжелыми или смертельными травмами, ожогами, поражениями радиацией. Медиков не хватало. Подземные склады медикаментов и продовольствия были заполнены менее чем на треть, хотя по довоенным отчётам они должны были быть забитыми до отказа.

      Уровень радиоактивного загрязнения на поверхности значительно превышал прогнозный, а установленные гермошлюзовые системы явно были бракованными. В самом метро, которое не вмещало всех спустившихся, радиация была чуть выше допустимой отметки, а в верхние помещениях системы МУОСа вообще оказались непригодными для постоянного пребывания там людей.

      Разрушения на поверхности были катастрофическими, наземные коммуникации и техника были разрушены, оставшиеся там в живых люди получили летальный уровень радиации. Они сбивались в группы и пытались любыми средствами прорваться в метро и другие убежища.

      Системы внутренней связи в МУОСе, опять же вопреки довоенным докладам, не были приведены в готовность, жизненно необходимые генераторы, другое оборудование в нужных количествах в подземельях не оказалось.

      Мрачно выслушав доклады, Валерий Иванюк поднял нескольких чиновников – по его приказу их взяли под стражу. В их число попал и особый управляющий МУОСа Павел Удовицкий. Председатель КГБ месяца три назад делился с Иванюком оперативной информацией об Удовицком: вроде взятки берёт с тендеров на госзаказы в пользу МУОСа, и вроде бы подворовывает; и счета у его родственников открылись в Эмиратских банках, и любовница какой-то остров в далёком море выкупила. Но всё это - больше слухи, лишь повод для того, чтоб под благовидным предлогом заменить главу МУОСа. Валерий Иванюк решил тогда не спешить с выводами, а теперь уже поздно об этом жалеть.

      Несколько часов ушло на обсуждение того, как жить дальше: как наладить связь между убежищами, как управлять разветвлённой системой поселений, как переписать спасшихся, организовать охрану складов и, главное: чем кормить, как лечить и где селить выживших… 

      Совещание закончилось уже за полночь. Президент остался в зале заседаний один. Одна из стен была увешана мониторами, передававшими изображения с камер наблюдения на поверхности и внутри убежища.  Правда, большая часть экранов уже «снежили». Только одна чудом уцелевшая камера, передавала картинку с площади Якуба Коласа. Здания были разрушены, филармония пылала, на проспекте скучились горящие или уже сгоревшие автомобили. Листьев на деревьях почти не осталось, стволы многих были обуглены. Десяток людей беспомощно толпились у входа в метро – их силуэты были видны в отблесках пожара. И кругом лежали трупы, трупы, трупы. Много трупов – тех, кто бежал в метро и не успел. Маленькая девочка, годика четыре, в светленьком платьице (совсем как его дочь – Валерия), сидела возле трупа женщины и трогала её за лицо, видимо что-то говоря, наверняка плача. Девочка уже получила смертельную дозу радиации и скоро упадёт рядом со своей мамой. Этот ребёнок – один из его народа, она умирает, и он ей не помог. Он не смог защитить десять миллионов, которые погибли, гибнут или мучительно умрут в ближайшее время. Он даже не смог спасти свою семью.

      Он вспоминал, как когда-то хотел стать Президентом. Кажется, грезить властью он стал ещё в детские годы, когда и президентов-то ещё не было. Даже в школе он стремился возглавлять какие-то бессмысленные советы и собрания. Выпускные экзамены, золотая медаль, поступление в нархоз. К этому времени огромная страна развалилась, советы и собрания вышли из моды, и Валерий как бы ушёл в тень. Правда на время: пока его сокурсники «отрывались по полной» или занимались в свободное от сессий время коммерцией, он зубрил экономическую литературу, пытаясь понять, почему у них там всё так  хорошо, и что сделать, чтоб у нас не было так плохо. Он мог бы остаться в столице, но следуя цезаревскому принципу, вернулся в свой посёлок, где было легче стать первым. За пару лет стал директором льнозавода, быстро обойдя других клерков – в основном дураков и алкоголиков. В первые же выборы стал депутатом, что было впрочем не трудно: просто на льнозаводе, где работало чуть ли не пол-посёлка незадолго до выборов повысилась зарплата и не важно, что это было сделано за счёт очередного кредита. Парламент, новые выборы, ещё одни выборы… И вот сбылась его уже давно оформившаяся мечта – он выиграл главные выборы в своей жизни, как всегда не совсем честные. Пафосная инаугурация, присяга. Три года президентства; работа с утра до ночи. Он тешил себя тем, что работает для народа. Конечно, он обманывал себя: просто страстно хотел набрать баллов, чтобы выиграть следующие выборы. Ну и может быть хотел, чтобы им восхищались его жена и дети.  Он любил, когда его фотографировали с семьёй. И фотографы плодили ракурсы с изображением смуглого брюнета, с чуть наметившейся полнотой и залысинами, но такой искренней улыбкой и умными глазами, в сопровождении очаровательной первой леди в строгом, но подчёркивающем стройную фигуру костюме, и двух одетых в трогательные белые платьица девочек. И даже это было для него лишь выгодным образом для подготовки к будущим выборам.

      Всё зря! Умирает его Родина. Всё что он делал последние годы – всё блеф, всё не стоит ничего. Он сам зарыдал без слёз. Ему захотелось не быть президентом. А может выйти наверх? Пойти и обнять эту девчушку в белом платьице, чтобы ей не было так страшно? Дождаться её смерти, а потом умереть самому?...

 

      - Господин Президент!

      Валерий поднял голову. Рядом с ним стоял Семён Тимошук - майор из службы безопасности. Этот уже немолодой мужик - единственный человек, с которым он мог поговорить по душам и выпить по сто грамм, не боясь сказать лишнего. Он сам просил Тимошука называть себя на «ты», когда они общались один на один, тот соглашался, но никогда так не делал. Никогда, но только не сегодня:

      - Валера. Там тоже твой народ (он указал рукой в сторону выхода из зала). И ты им нужен. Сегодня, как никогда. Без Президента будет хаос. А сейчас надо поспать. Впереди у тебя – тяжёлый день.

      Не смотря на собственные призывы к панибратству, в другой раз от такого обращения Президент бы скривился. Но только не сегодня. Тимошук напомнил ему отца, который вечность назад его, корпевшего над учебниками перед поступлением  в университет, загонял спать. Он устало ответил старому майору:

      - Да, Семён. Нам надо поспать. Впереди у нас много тяжёлых дней.

 

 

3.2.  

      Заросли закончились - Радист вздохнул с облегчением. Впереди идущие уновцы остановились, натолкнувшись на решётку, закрывавшую весь тоннель. Пока спецназовцы тщетно дёргали намертво вмурованную решётку, Радист рассмотрел прикреплённый к  решётке под самым потолком странный предмет метровой высоты из двух соединённых крест-накрест балок, обвязанных цветными лентами. Радисту это что-то напомнило, но вот что? – вспоминать было некогда.

      Путь вперёд закрыт. Сзади приближались дикари. Между решёткой и зарослями - метров пять свободного пространства. Спецназовцы перерезарядили оружие, готовясь к бою, возможно последнему. Вдруг со стороны решётки включился свет. Два мощных прожектора ослепили спецназовцев и осветили заросли за ними. Кто-то, стоявший возле прожекторов, приказал:

      - Бросайте оружие на эту сторону заграждения.

      По ту сторону решётки, в столбе ослепительного света появились две тени не спеша приближающихся людей. Оба были в длинных чёрных балахонах с капюшонами. У одного в руках – Калашников, у второго - странный предмет, видимо, тоже оружие.

      Некоторые из уновцев прицелились в чужаков, но это на подходивших не произвело никакого впечатления. Они повторили требование:

      - Бросайте оружие.

      Лекарь насмешливо парировал:

      - Может мне ещё штаны снять и очко раздвинуть?

      Один из незнакомцев, не обращая внимание на сказанное, спокойно сообщил:

      - У вас есть два варианта: бросить оружие на эту сторону решётки, после чего мы откроем вам проход. Или гордо умереть с оружием в руках, когда Лес начнёт вас душить, а лесники грызть глотки.

      Дехтер обратился к «главному»:

      - У нас там осталось три товарища. Помогите их отбить.

      - Боюсь ни вы, ни я, да и никто, кроме Господа Бога, помочь им уже не сможет. Вам лучше теперь подумать о себе.

      Улюлюкание дикарей приближалось. Рахманов быстро оценил ситуацию: по ту сторону решётки были явно цивилизованные люди, может быть именно те, к кому они пришли на помощь. У местных пока нет оснований им доверять, и поэтому их требования справедливы. Скорее всего, они окажутся друзьями, а если и нет, то лучше уж быть расстрелянным или повешенным, чем загрызенным этими тварями. Рахманов, положив руку на плечо Дехтера, бросил через решетку свой автомат.

      Дехтер, секунду помедлив, сделал тоже самое, отдав команду:

      - Сдать оружие. Это – свои.

      Бойцы неуверенно стали перекидывать через проёмы решёток оружие. Подошло ещё несколько человек в таких же балахонах, невозмутимо собирая оружие. Решётку открывать не спешили, и Дехтер стал не на шутку  переживать. А  вдруг сейчас эти соберут оружие и уйдут, не открыв  решётки?! Судя по приближающемуся топоту дикарям осталось пройти совсем немного.

      Но когда всё оружие было собрано, первый говоривший, открыл решётчатую дверь. Уновцы быстро вбежали внутрь. Дикари поняли, что добыча ушла и как-то жалобно заскулили. А мужчина в балахоне, который здесь был старшим, спокойно сообщил:

      - Я думаю: у вас ещё осталось оружие. Мы не будем вас пока обыскивать, но не вздумайте испытывать судьбу. А сейчас вас всех проверим на ленточников. Подходите по одному, командир – первым, остальные остаются у решётки.

      Никто не понял, на что их будут проверять. Дехтер подошёл первым. Он понял, почему незнакомец вёл себя так уверенно. Впереди весь проход забит людьми: лежащими на полу, сидящими и стоящими. В руках этих людей странного вида оружие, направленное в их сторону. Местных - человек тридцать и все в одинаковых тёмных балахонах.

      Дехтеру отодвинули воротник, посветили в затылок фонарём, что-то там высматривая, а потом несильно укололи шею чем-то острым. На вопрос: «что вы делаете», ответа он не получил. Эта же странная манипуляция была проведена и с остальными уновцами. Затем старший «балахонщик» удовлетворённо сообщил:

      - Всё нормально. Если у вас есть противогазы – одевайте. Там, куда мы идём, радиация побольше… Ведём их в Верхний Лагерь.

      Уновцы, следуя за провожатым, прошли ещё метров двадцать по туннелю, потом свернули в какой-то коридор. Два или три раза в темноте перед ними открывались и закрывались двери, видимо герметичные. Они подымались по лестницам и в конце-концов вошли в довольно просторный холл.

 

      Первое, на что обратил внимание Радист, это тошнотворный, сладковатый запах гнилого мяса. Этот  запах он чувствовал ещё возле решётки в тоннеле, но сейчас он стал почти невыносим. «Уж не жрут ли они падаль?» - подумал про себя Радист. Помещение освещалось тремя тусклыми лампочками. У стен помещения стояли ветхие сооружения из картона и фанеры. Туда-сюда медленно передвигались люди в балахонах почти до земли. Лиц видно не было, на руках у всех – грубо связанные рваные перчатки. По походке и едва различимым формам заметно, что некоторые из них – женщины. От вида этой станции и её жителей Радист не мог отвязаться от нерадостной мысли, что он находится в центре шабаша служителей тьмы, которые готовятся к кровавой оргии и вот-вот принесут его в жертву каким-нибудь своим злым божествам.

Человек двадцать местных окружили уновцев со всех сторон, после чего командир балахонщиков, проинформировал уновцев:

      - Теперь мы закончим обыск.

      За время обыска на постеленной для этих целей грязной тряпке, появилась горка пистолетов, ножей, запасных рожков к автоматам, гранат ручных, гранат к подствольным гранатомётам и прочего добра.

      - Теперь, господа, попрошу всех сесть на пол, не перешептываться, не пытаться встать. Сами понимаете, в случае нарушения одного из этих несложных правил, мы просто умертвим нарушителя. Мы будем беседовать с каждым из вас в отдельности, дабы узнать, кто вы, откуда и зачем пожаловали в наш мирный лагерь. Если мы выявим малейшую ложь или несовпадение в рассказах кого-либо из вас – не серчайте. Наказание, увы,  - смерть. Нам, как вы знаете, терять уже нечего…

      - Да мы из московского метро, пришли по вашему вызову к вам на помощь, - гаркнул Дехтер.

      Кто-то из стражников неприязненно прокомментировал:

      - Я так и понял: ленточники они с московской линии. А помощь мы твою, сука, знаем. Мечтаешь гнид своих к нам пересадить…

      Кто-то другой его перебил:

      - Да нет, для ленточников они слишком откормлены. Те ж дохлые все, дохлее нас будут. И с шеями у них всё нормально, на иглу не реагируют. Америкосы это - вам говорю. Я никогда в перемирие с ними не верил. Вот ведь, сзади решили подползти. К стенке их надо, или наверх голых повыгонять, пусть пешком дуют в свою Америку.

      Рахманов решил, что он должен вступить в диспут:

      - Да про какую Америку вы говорите, господа? Мы – россияне, мы из Московского метро. Услышали вашу передачу…

      Прервал главный из балохонщиков:

      - Хватит, мы допросим в подробностях каждого из вас и сравним ваши рассказы, обыщем ваши вещи. Будьте уверены - мы узнаем, кто вы есть.

 

      Радиста допрашивала женщина. Возможно даже девушка – голос был хоть и хриплый, но явно молодой. Допрос шёл в тёмном «сооружении» из составленных друг к другу листов фанеры, подпёртых по бокам кирпичами и досками. В течении всего допроса ему в спину дышал конвоир, держа в руках всё то же странное оружие. Лица женщины рассмотреть не удавалось. Капюшон балахона был надвинут на глаза, и из-за недостатка света на месте лица видна только чёрная тень. Женщина явно чем-то болела.  Она громко и хрипло кашляла, иногда замирала, как будто от сильного спазма. Вообще, многие жители этой непонятной станции производили впечатление больных и немощных: ходили медленно и ссутулившись, часто стонали и тяжело вздыхали.

      Женщина начала без вступлений и довольно недружелюбно:

      - Кто ты такой и откуда будешь?

      - Я - Игорь Кудрявцев. Из Москвы.

      - С Московской линии что ли?

      - Нет, из Московского метро. Государство - Полис.

      Последовала долгое молчание, нарушаемое лишь неприятным сопением конвоира сзади.

      - А я и не знала, что московское метро соединяется с минским, - с насмешкой произнесла женщина.

      - Оно не соединяется. Мы сюда на вертолёте прилетели, по воздуху.

      Последовала ещё более долгая пауза.

      Допрос шёл долго. Хотя обе стороны общались на русском языке, казалось, что они с разных планет. Радист несколько раз разъяснял местной обстоятельства приёма радиопередачи (что такое радио, она представляла смутно). Он терпеливо повторял ей, что они прилетели, чтобы наладить связь, а по-возможности, и постоянный контакт с их метро. Рассказал про вертолёт, вышку мобильной связи, их путь сюда и столкновение с дикарями в дебрях бело-желтого растения.

      Местные вели тщательный перекрёстный допрос. Женщина выходила, оставляя его наедине со стражником, с кем-то совещалась. До Радиста долетали фразы: «всё что говорит каждый из них сходится до мелочей… но легенду можно выдумать… ты видел их оружие… во всём Муосе столько боеприпасов ни у кого не осталось, даже в бункерах Центра…. А пайку их видел… тушонку, в Муосе такой нигде не делают… да и откормленные смотри какие… Не уж то и вправду с Москвы… Здорово б, если б это оказалось правдой… Но кто мог им послать сигнал?... Короче нужно в нижний лагерь их, там пусть Талашу докладывают и сами разбираются, не нам эти загадки разгадывать.»

 

      Через некоторое время Радисту показалось, что женщина начинает ему верить, во всяком случае, очень хочет ему верить, хотя и пытается это скрыть. Её выдавали вопросы, которые она задавала с плохо скрываемым любопытством: «Есть ли у вас радиация? Много ли у вас мутантов? Чем вы питаетесь?».  Но на некоторые вопросы Радист просто не мог ответить, не понимая их смысла, чем вызывал ещё большее недоумение у ведшей допрос: «Есть ли у вас ленточники? Все ли станции у вас поделены на верхние и нижние лагеря?»

      Почувствовав изменение отношения, Радист осмелился и спросил:

- А почему вы все здесь так одеты?.

Женщина молчала. Радист подумал было, что спросил что-то по местным меркам неприличное. Но вдруг женщина откинула капюшон балахона и Радист содрогнулся. Правая щека и весь лоб женщины были сплошной опухолью насыщенно-бордового, местами сиреневого цвета. Опухоль натянула рот, правая сторона которого растянулась в какой-то чудовищной улыбке. Глаз от опухоли заплыл, что делало лицо ещё более отвратительным. По нетронутым опухолью частям лица можно было предположить, что женщине было не больше двадцати пяти. Если не считать опухоль, лицо было худым и очень бледным. Это было так ужасно и неожиданно для Радиста, что он отшатнулся. Женщина поспешно натянула балахон и, снова закашлявшись, сказала:

      - Уже теперь-то точно вижу, что ты не из Муоса. Привыкай, красавчик: здесь ты ещё и не то увидишь… Добро пожаловать в Муос…

      Потом, помолчав, добавила:

      - Ещё не так давно, до прихода в Верхний лагерь, я была самой красивой девушкой в моём поселении, женихи чуть не бились за меня. А теперь … Да, проклятая радиация, прости Господи. Ладно, хватит на сегодня…

 

 

3.3.  

      От последних слов местной Радисту стало не по себе – одна мысль о том, что ему снова придётся общаться с этой уродиной бросала в дрожь.  Но этого не случилось. Несколько часов они сидели по разным углам этого странного поселения под прицелами странного оружия.  Местные о чём-то совещались между собой, кого-то ждали, куда-то ходили. Наконец их собрали всех вместе и объявили, что ведут в Нижний лагерь. Их подвели к лестнице, ведущей куда-то вниз и обрывающейся гермоворотами уже знакомой местной конструкции. Один из балахонщиков открыл лепестковый люк, и они поочередно прошли внутрь. Люк за ними сразу закрыли – никто из жителей Верхнего лагеря за ним не шёл.

      Если атмосфера Верхнего лагеря была пропитана вонью полусгнившего мяса и угрюмости его жителей, одетых в балахоны, то в Нижнем лагере царил запах немытых людских тел, еды, плохо убираемых туалетов; гомон сотен голосов, крики, смех и плач детей. Весь лагерь был похож на муравейник, причем обитателями муравейника были дети, подростки и совсем уж молодые люди. Они были одеты в какие-то обноски, но ни одного балахона Радист не увидел. До Радиста дошло, что Нижним лагерем являлась собственно станция метро,  Верхним – подземный вестибюль и переходы.

      Их встречали парни и девушки. У некоторых были перекинуты за спину всё те же странные самострелы, такие же, какие они видели в Верхнем лагере. Встречающие были более приветливы – они поздоровались со всеми за руку и пригласили идти за собой. 

      На станции, или в лагере, как его здесь называли, буквально негде было ступить. Привычных для Московского метро палаток здесь было мало. Стояли какие-то коробки, неуклюжие каркасы, обитые досками, фанерой, картоном, тканью, соломой и ещё невесть чем. Видимо это и было жильём местных жителей. Кое-где у стен были набиты деревянные помосты, образующие и на импровизированном втором этаже стояли, прижавшись друг к другу, такие же убогие лачуги. Аналогичные помосты возвышались над метрополитеновскими путями с обеих сторон платформы. Под сильно закопченным потолком болталось несколько тусклых лампочек. В трёх местах, на свободных от лачуг площадках, горели костры, на кострах готовилась какая-то снедь.

      Их провели в служебное помещение в торце платформы, в котором местное начальство, видимо, проводило собрания с жителями. Даже здесь у самых стен Радист увидел нары, прикрытые тряпьём, – в свободное от совещаний время это помещение тоже использовали для жилья. Садились прямо на эти нары и на табуретки, которые местные доставали прямо из под нар, небрежно вытирали рукавами от пыли и подавали приглашённым. И всё же всем сидящих мест не хватило.

      Радист обратил внимание на девушку, которая руководила встречей. Радист придирчиво её осматривал, боясь увидеть признаки ужасной болезни, которой болела открывшаяся ему обитательница Верхнего лагеря. Но эта девушка выглядела вполне здоровой. Более того, она была красива и обаятельна: почти всё время говорила с едва заметной дипломатичной улыбкой и при этом старалась смотреть собеседнику в глаза. Убедившись, что все готовы её слушать, она заговорила быстро и складно, как будто целый день готовила и учила наизусть свою речь:

      - Чтобы упростить наше дальнейшее общение с вами, сразу сообщу, каким объёмом информации, любезно предоставленной жителями Верхнего лагеря, мы уже владеем. Совет Верхнего лагеря сообщил нам, что Вы появились со стороны Партизанской. Вы называете себя жителями Московского метро, прилетевшими сюда на вертолёте на зов какой-то радиостанции. Совет Верхнего Лагеря не нашел никаких данных, которые бы опровергли Ваше сообщение. Во всяком случае, мы почти исключили вероятность того, что вы являетесь американцами, ленточниками и, тем более, лесниками или агрессивными диггерами. Других врагов в людском обличии мы до сих пор не знали, поэтому вас относить к врагам тоже будет не справедливо. Являетесь ли вы друзьями и теми, за кого себя выдаёте, перепроверить не просто. Поэтому мы допускаем, что сказанное вами является правдой, но вынуждены относиться к вам с определённой осторожностью. Мы постараемся оказать вам в разумных пределах содействие в осуществлении ваших целей. Но оружие, как вы сами, надо думать, понимаете, вернуть сейчас мы не можем. Это может быть сделано только тогда, когда вернётся наш Командир. Прежде, чем задать вам интересующие нас вопросы, мы готовы ответить на те вопросы, которые интересуют вас.

      Радист едва улавливал смысл этих словесных изысков, которые местная выпалила нереально быстро, практически на одном дыхании. И он был готов биться об заклад, что его военизированные спутники, привыкшие слышать лишь короткие команды, не поняли и половины того, что она выдала. Даже Рахманов, считавший себя безусловным докой в словесных перипетиях, был несколько обескуражен словесным запасом выступавшей и спросил первое, что пришло в голову:

      - Что это за люди в длинных одеждах в поселении, которое вы называете Верхним лагерем? Они с Вами за одно?

      Девушка сразу же затараторила, как будто ожидала этого вопроса:

      - По вашим рассказам, в московском метро ситуация, мягко скажем, более благополучна, чем у нас здесь. Поэтому вас может несколько удивить наша социальная структура. Метро – это основная часть обитаемого Муоса - у нас расположено ближе к поверхности. Уровень радиоактивного загрязнения у нас тоже выше того, с которым приходилось сталкиваться вам. Мы более зависимы от поверхности: там у нас находятся картофельные плантации и  некоторые мастерские. Решить все свои проблемы эпизодическими рейдами на поверхность мы не можем, а средств индивидуальной защиты не достаточно. Мы вынуждены направлять на поверхность на постоянной основе большое количество людей, что неминуемо ведёт к их облучению со всеми известными последствиями. А количество мутаций среди родившихся детей у нас и так слишком велико. Поэтому в Партизанских лагерях принят Закон, согласно которого каждый рождённый в нашем и дружественном нам лагерях живёт в Нижнем лагере до достижения определённого возраста. Жители Нижнего лагеря обучаются, женятся, рожают детей, растят их, работают на фермах, торгую с другими лагерями. Потом все, за исключением специалистов, переходят в Верхний лагерь. Радиация там в разы выше,  работы связаны с выходом на поверхность: на плантации и в мастерские. Опережая ваш вопрос, скажу, что в Верхних лагерях люди живут не долго, от трех до десяти лет. Облучение приводит к лейкемии, раковым заболеваниям, разложению тканей, снижению иммунитета. Именно поэтому они ходят в балахонах, которые позволяют от других скрыть внешние проявления болезней, а также являются символом их подвижнической жизни во имя Верхнего и Нижнего лагерей.

      Теперь Радист понял, что за запах он чувствовал в Верхнем Лагере – это запах разложения, запах гниющих заживо людей.

      Кто-то спросил:

      - А какой это возраст, после которого вы переходите в Верхний Лагерь?

      - Обычно – 23 года…

      Это было очередным шоком для москвичей. Большинство из них были старше 23 лет, а, значит, по местным законам давно должны были быть в Верхнем лагере, в радиоактивном пекле; работать на поверхности  без средств индивидуальной защиты и заживо гнить от последствий воздействия радиации. Именно с этим возрастным разделением связана сразу бросившаяся в глаза молодость обитателей нижнего лагеря.

      Услышанное надо было переварить. Желания задавать какие-либо другие вопросы отпало. Теперь парни из числа местных начали задавать вопросы москвичам. Радисту это было неинтересно. И он решил выйти из этого тесного, душного помещения.

 

      Радист медленно обводил взглядом  станцию, такую не похожую на родное метро и по конструкции и по населяющим ее людям и по их быту. Весь пол платформы и деревянных настилов был расчерчен прямоугольниками полтора-на-два метра. Он догадался, что облезлые линии потрескавшейся краски и большие неаккуратно нарисованные цифры трехзначных номеров – это обозначение квартир местных жителей. Большинство квартир было отгорожено от внешнего мира убогими картонными, фанерными стенками и тряпичными ширмами. Но некоторые вообще не имели стен, и их жильцы - дети и их родители - просто ютились в пределах этих прямоугольников на виду у всех.

     Внутри одного из таких прямоугольников, почти у самого торца платформы, стояли три ящика, видимо служивших для жильцов одновременно стульями, столом и шкафами. Сейчас в этой квартире Радист увидел троих детей: чумазую девочку лет тринадцати; карапуза лет двух, сидевшего голой попой на одном из ящиков и перебиравшего с деловым видом мелкие предметы в своих руках. Девочка на руках держала грудничка – братика или сестричку, завёрнутого в грязные пелёнки. Девочка была бы миловидной, если бы не торчащие, словно локаторы, из-под немытых волос уши, и через чур худое прыщавое лицо.

      Когда Радист рассматривал девочку, она подняла лицо, посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. Щербатая улыбка лопоухой девчонки была забавной, и Радист тоже ей улыбнулся. Реакция девочки была неожиданной для Радиста: она положила ребёночка прямо на ящик, подошла к нему почти вплотную и, всё также улыбаясь, задорно, совсем не стесняясь, сообщила:

      - Привет! Я – Катя! А ты не из местных! Не из Партизан… -, это был не то вопрос не то утверждение.

      Такой поворот Радисту не понравился. Его и без того не высокий престиж в отряде отнюдь не грозил вырасти, если его заметят в общении с детьми. Но эту девочку, которая так невинно улыбаясь, смотрела ему прямо в глаза, почему-то стало жалко. С этими торчащими из-под волос ушами напоминала ему какую-то смешную зверюшку из детских книжек. Он решил ей ответить со взрослой шутливостью в тон её вопроса:

      - Привет!  Я – Игорь! Не местный! Не этот, как там ты сказала…

      Что-то из сказанного им очень обрадовало девочку. Она стала улыбаться ещё шире, сама схватила его за руку своими немытыми ручонками, и забавно её тряся, быстро заговорила:

      - …не из Партизан! Игорь! Очень приятно, очень приятно. И имя у тебя очень красивое. Ты тоже ничего. И одёжка у тебя классная – у Партизан такой нет ни у кого. А сапожища – вообще супер. И накачанный ты наверно. Ну ты просто такой, такой…

     Радист не знал, как прервать неожиданный поток комплиментов, но в этот момент он увидел, как из квартиры этой девчонки выбежал малыш и засеменил босыми ногами к ним. Перебив девочку, он сказал первое, что пришло в голову:

      - Это твой братик?

      Девочка удивлённо обернулась, а потом как-то странно посмотрела на Радиста. Улыбка на её лице медленно скукожилась. Радист услышал сзади знакомый женский голос:

      - Катюшенька, иди домой, там твоя дочка плачет.

      До Радиста не сразу дошел смысл сказанного. Действительно, из «квартиры» девочки-подростка раздавался слабенький плач той малютки, которую она оставила лежать на ящике. К Радисту подошла та самая девушка, которая вела доклад в комнате собраний, и повторила:

      - Иди-иди, Катюшенька, не приставай к гостю.

      Девочка, казалось, сейчас расплачется. На лице её появилась смешная обиженная гримаса. Она взяла на руки мальчугана и неохотно пошла в свою квартиру.

     Обращаясь к Радисту, девушка грустно сообщила, поведя рукой вслед девчонки:

      - Бедная девочка. Её муж неделю назад умер от гриппа. Осталась одна с двумя детьми. Ищет нового мужа, но шансы у неё невелики.

      - Так это её дети?! Да сколько ж ей лет?!

      - Скоро пятнадцать будет.

      Предмет их разговора с горькой гримасой на лице, приподняв грязную блузку, кормила махонькой грудью ребёнка.

      - Для вас это дико. Но для нас, партизан, жизнь длится только до двадцати-трёх, потом начинаются страдания. Поэтому и взрослеют у нас рано. Женятся, бывает, даже в двенадцать, а к шестнадцати имеют по двое-трое детей. Община перенаселена, но ей нужны новые люди, чтобы заменять тех, кто уходит наверх… А она, кстати, на тебя положила глаз.

      Радист слушал, опустив голову. Трудно было поверить, что это лопоухое создание, которому надо бы играть в куклы, уже родило двух детей. Видимо, поняв настроение Радиста, девушка более весёлым тоном обратилась к нему:

      - Кстати, меня зовут Светлана… Света. Если хочешь, я покажу тебе весь лагерь.

      Радисту, к которому в Полисе девчонки не подходили на пушечный выстрел,  знакомство сразу с двумя представительницами женского пола в течении нескольких минут показалось чем-то нереальным. Он не сразу рассмотрел протянутую ему руку и, пожав прохладную ладонь девушки, вспомнил, что сам не представился:

       - Игорь.

      Светлана повела его вдоль перрона, по узкому коридору между безобразными строениями. Когда они проходили мимо квартиры малолетней Кати, та отчаянно крикнула:

      - Игорь, приходи ко мне сегодня ночью, я буду ждать…

      Игорь промолчал, Светлана только вздохнула.

 

      Знакомство со станцией заняло не более получаса. Большую часть территории занимали квартиры. Радиста удивила генераторная, представлявшая собой восемь бесколёсных велосипедов. Цепной привод от педальных звёздочек шёл к генераторам, вырабатывавшим ток. Восемь подростков крутили педали, весело болтая друг с другом. Отсюда электричеством питались лампы станции и заряжались аккумуляторы переносных батарей. Со слов Светланы, нужды обоих лагерей генераторная обеспечивала, однако для работы мастерских на поверхности ток подавался с «термальной электростанции». Слова «термальная электростанция» Светлана произнесла с загадочной торжественностью, как будто сообщила о сокровенной тайне. Но, когда Радист спросил, что это, она пожала плечами: не то не знала, не то не хотела выдавать тайну.

      Была небольшая мастерская с несколькими верстаками, столярными и сверлильными станками, опять же на велосипедном приводе. Те, кто по старше, работали на станках, те кто по младше – крутили педали, заодно наблюдая за работой старших: когда они подрастут  им придётся слезть с велосипеда и занять рабочие места, освободившиеся после ухода их наставников в Верхний лагерь. Потом они вышли к «причалу» - хитроумному сооружению из помостов, рычагов и лебёдок, к которому раз в двое суток подходили торговые велодрезины.

     - Там, откуда мы прилетели, я велосипед видел раз или два и то у кого-то из отпрысков богатеньких родителей. А у вас тут кругом велосипеды.

     - Тут недалеко до Последней Мировой большой велосипедный завод стоял. Когда объявили  тревогу, многие рабочие с этого завода оказались в метро. Специалистов было даже слишком много. Собственно завод и сейчас стоит, и  нужных запчастей в его складах до сих пор навалом. Кстати, там есть и мастерские, в которых трудятся жители Верхнего лагеря – те станки слишком тяжело было бы тянуть сюда, да и ставить их здесь негде. Поэтому Партизаны держат монополию на производство велосипедной тяги. Электричество слишком дорого, да и не всегда и везде его используешь. А тут: крути себе педали и делай, что пожелаешь! А вот это наша школа.

      Школа – это отгороженный металлической сеткой участок платформы. Четверть сотни детей в возрасте от пяти до десяти лет, сидя на лавках слушали учителей.

      - Я тоже здесь училась. Раньше у нас было пять классов, сейчас сократили до четырех. Многие не видят смысла постигать науки тем, кого через десять лет ждёт Верхний лагерь.  Правда, некоторым везёт. Раз в год приезжают экзаменаторы из Центра, проводят тесты, отбирают одного-двух ребят из выпускного четвертого класса и увозят их в Университет.  Там их будут обучать сложным специальностям: врачей, электриков, агрономов, зоотехников. Специалисты не идут в Верхний лагерь. Правда до тех пор, пока могут выполнять свои обязанности или пока не совершат преступление.

       Светлана рассказала, что остальные дети уже в десять лет должны были работать сначала в детском саду, потом в ткацкой мастерской, на ферме, на заготовке леса, в генераторной, участвовать в боевых действиях и задействоваться на многих других постоянных или временных работах. Детский сад стоял рядом со школой и тоже был огорожен металлической сеткой. Десятилетние воспитатели возились с оравой кричащих детей от одного до пяти лет. Здесь находились дети погибших родителей или родителей, находившихся в Верхнем лагере или тех, кто был задействован на работах.

     Станция закончилась, они вышли к одному из  туннелей. Здесь топтались парни и девушки, некоторые из них держали в руках те самые самострелы, которые Радист видел уже не в первый раз. Они целились и стреляли из них в мишень, которую едва было видно в темноте туннеля. Увидев интерес на лице Радиста, Светлана ловко схватила в руки один из таких самострелов:

      - Вы с таким оружием, как я вижу, не знакомы. Это называется «арбалет», за сотни лет до Последней Мировой у людей на поверхности были арбалеты, но наши мало чем на них похожи. Кстати, в Муосе никто не стреляет из арбалетов лучше партизан.

Девушка начала заряжать арбалет, с азартом объясняя:

- Немного похоже на ваши автоматы, только вместо пули – стрела, вместо пороха - пружины. Вот планка с прикладом. Эти металлические зажимы и направляющие желоба удерживают стрелу до выстрела и задают ей правильное направление полёта. Сюда мы кладём стрелу. Тупой конец стрелы давит на этот упор, к которому крепятся вот эти две  пружины по бокам направляющих желобов. Кстати, в некоторых арбалетах пружин бывает и четыре и шесть. Итак, оттягиваем этот рычаг, он вжимает стрелу, которая через упор натягивает пружины, а потом фиксируется во взведённом состоянии.  Целимся…

Светлана быстро вскинула приклад арбалета к плечу, замерла на мгновение, нажала на спусковой крючок, освободивший зажимы. Раздался звонкий щелчок. Не смотря на кажущуюся неказистость, оружие было довольно эффективным. Светлана в присутствии Радиста с сорока шагов «уложила» одну за одной три стрелы в мишень.

       Под конец экскурсии Светлана с нескрываемой гордостью показала основную достопримечательность лагеря – ферму, которая располагалась в правом туннеле, уходившем к станции Первомайской. Ферма, занимавшая полукилометровый отрезок туннеля, хорошо охранялась. Здесь стояли ряды клеток, в которых визжали свиньи и козы. Особенно удивили Радиста свиньи: они находились в тесных клетках с отверстиями для голов и практически были лишены подвижности. По мере роста туша свиньи занимала всю клетку и даже выпирала между прутьев. Взрослые свиньи в результате этого становились почти прямоугольными. Как пояснила Светлана, так свиней было легче содержать. И то, что они не бегали, а лишь только жрали, способствовало их скорейшему росту.

      Свиней кормили именно тем самым растением, через которые пришлось пройти Радисту и его товарищам. Местные называли его «лесом». Заготовка леса была очень опасным занятием. В самом лесу росли «шишки», из которых выпрыгивали многометровые мощные гипертрофированные побеги. Один побег мог сломать хребет взрослому человеку, либо умертвить ядовитыми шипами. Лес не оставлял трупов - он их пожирал, впитывая через побеги.  Впрочем, это Радист уже знал.

      Ещё опасней были «лесники  - одичавшая часть жителей автозаводской линии метро, которые считали лес богом и его с фанатичностью охраняли. Лес давал им пищу. В лесу они очень хорошо ориентировались и легко передвигались. Они были в симбиозе с лесом и шишками. Некоторые лесники приращивали к себе шишки, что делало их ещё опасней.

      Если Партизаны пытались зайти в лес слишком далеко, лесники нападали из дебрей. Для того, чтобы заготовить лес, шло пол-лагеря. Старшие с арбалетами в руках углублялись в лес, отсекая полосу от лесников, а младшие в это время заготавливали лес и переносили его в лагерь. Не проходило недели, чтобы на заготовке леса не погибли жители лагеря. А уже на следующий день лес на месте «вырубки» вырастал снова. Никто не знал, за счёт чего он растёт и чем питается. Говаривали, что это только корни основного растения, растущего где-то далеко на поверхности. Не смотря на свою агрессивность, лес всё же был основой хозяйства Нижнего Лагеря – им кормили свиней, из леса научились делать одежду и циновки, он был топливом для костров.

      Когда они возвращались с туннельной фермы, на подходе к станции Радист увидел снова уже встречавшийся ему здесь предмет – две соединённые перекрещенные балки, украшенные лентами. Он спросил у Светланы:

      - Что это?

      - Как что?! Ты не знаешь – что это?! Это – христианский крест, распятие. Символ нашей веры. Мы устанавливаем кресты на всех подходах к лагерям, чтобы отгонять нечистую силу.

      Радист усмехнулся - он вспомнил! Конечно же, это крест. В московском метро хватало странных людишек, которые размахивая крестами и крестиками разных размеров, что-то там пророчествовали о Боге, грехах и Втором Пришествии. К ним никто серьёзно не относился. Где он – их Бог?

      Светлана, заметив реакцию Радиста, резко спросила:

      - Что тебя смешит?

      - Странно, что ты веришь в эти сказки.

      - Эти не-сказки и Тот, о Ком они сложены, помогают нам выжить в аду… Ну ты ещё не дорос до этого, как я вижу.

        Радисту стало неловко. Очень странно, что такая на вид умная девушка, к которой он уже стал испытывать симпатию, одержима какими-то древними суевериями. Но обидеть её он не хотел – он просто не думал, что для неё это может быть так серьёзно.  Неприятная заминка длилась не долго. Они как раз подошли к комнате собраний. Оттуда уже выходили уновцы и партизаны. Было видно, что те и другие остались довольны встречей. Кто-то из местных торжественно сказал:

      - Кстати у нас сегодня праздник. Вы все приглашены.

 

3.4.

 

      То, что здесь называлось праздником, началось вечером, и отнюдь не прибавило москвичам настроения. На праздник была заколота одна «квадратная» свинья, которую тут же выпотрошили и сварили в котле. Радиста удивило, что мясо и сало разрезалось и перевешивалось на точных, аптекарских весах, после чего распределялось на тарелках идеально равными порциями. При всей скудности пропитания в московском метро во время праздников и застолий никто там при разделе порций весами никто не пользовался.  Здесь же «праздничная» пайка составляла кусочек мяса с салом размером с детский кулачок.

Зато к свинине добавлялось несколько круглых или овальных комков, которые Радист по-началу принял за большие грибы. Но попробовав на вкус эту удивительно вкусную пищу он понял, что ничего общего с грибами в ней нет. Местные называли эти плоды бульбой или картофелем и были очень удивлены, что москвичи это едят и видят впервые.  В Муосе картофель стал основным продуктом.

Даже из жителей Муоса мало кто помнил, что  до Последней Мировой картофель в огромных количествах выращивали в Беларуси. Когда, ещё задолго до войны, случилась авария на какой-то атомной станции, загадившая пол-страны, местные селекционеры начали выводить сорта культур, которые можно было бы выращивать на загрязнённых территориях. Так уж получилось, что добиться успеха они успели только в селекции «нерадиоактивного» картофеля. И их открытие фактически спасло Муос от голодного вымирания. Эффект оказался удивительным: растение само выводило из себя радионуклиды. Плоды выросшего на поверхности картофеля при проверке дозиметром «фонили» меньше, чем выращенная под землёй свинина.

      Оставалась только одна проблема: картофель надо было кому-то выращивать на поверхности. Именно этим и занималось население Верхних лагерей. Каждую весну, практически весь Верхний лагерь выходил наверх. При помощи мотыг и лопат распахивали поля на бывших пустырях, лужайках и даже на кладбищах, расположенных вблизи поселений, и сажали картофель. Летом картофель также всем лагерем пропалывали от неуёмных мутировавших сорняков, а осенью собирали и пускали в пищу в Верхнем и Нижнем лагерях. Такие сельхозработы были сродни вылазкам смертников. Многие носители балахонов погибали от нападений тварей и мутантов. Те же, кому «посчастливилось», за время работ получали такую дозу радиации, от которой умирали уже через несколько сезонов. А на их место приходили другие вчерашние жители Нижних Лагерей. Таковы были жёсткие условия выживания этого мира

Было на муосовском празднике и спиртное - брага, довольно крепкая, но с очень уж неприятным запахом и тошнотворно-сладкий вкусом. Вроде бы её готовили из этого же картофеля и перетёртых побегов «леса». Пересилив себя, Радист выпил свою кружку. Но от выпитого, всё происходившее показалось ещё более мрачным.

      Поводов для праздника было несколько – партизаны, как они себя называли, не могли позволить себе слишком частые торжества. Самым незначительным, почти обыденным поводом, о котором едва вспомнили, были свадьбы: двое местных парней-подростков привезли в лагерь девушек из других лагерей. Власти Муоса уже беспокоились возможными последствия кровосмешения, неизбежного при такой замкнутости поселений. Поэтому жён себе старались искать в других лагерях. И именно поэтому вдову Катю обрадовало то, что Радист – не местный.

      Главным торжеством были проводы во «взрослую» жизнь трёх жителей лагеря: двух девушек и парня, которым исполнилось 23 года. Проводы сопровождались каким-то нудным ритуалом, пением гимнов и чтением молитв. Радист едва не заснул под долгие речи старейшин «о мученическом подвиге этих молодых людей, ради продолжения жизни отправлявшихся наверх». И преподносилось всё это, как почётный долг каждого партизана. Кто-то из местных шишек, наверное уже не в первый раз, громогласно сообщил, что экономика Партизан укрепляется и вскоре они смогут увеличить срок жизни в Нижнем Лагере, и даже при жизни нынешнего поколения вообще отказаться от Верхних лагерей. Всё прерывалось лозунгами: «За единый Муос!».

      Уходившим торжественно вручили балахоны, явно уже кем-то ношенные и не очень старательно застиранные. Радист задался вопросом, сколько людей, носивших эти балахоны, уже отошло в мир иной, и насколько сильно они загрязнены радиацией. Провожаемые держались стойко, вроде бы поддерживали общее веселье, пытались улыбаться и даже шутить. Но на их лицах лежала тень безумной тоски. В последний момент, когда в соответствии с ритуалом уходившие одели балахоны и должны были идти к гермоворотам в Верхний Лагерь, а жители Нижнего лагеря подняться и рукоплескать им, одна девушка громко разрыдалась и подбежала к своим детям, схватила их, и прижав к себе,  закричала: «Не хочу, я не пойду...». Дети также подняли вой. Девушку схватили, и подбежавший врач умело ввёл ей инъекцию в руку, после чего она обмякла. Её подняли на руки и понесли к гермоворотам, где её терпеливо ожидали друзья по несчастью. Люк открылся. Туда покорно, как в пасть неведомого чудовища, вошли двое и внесли третью. Пасть закрылась и праздник продолжился.

      Радист был в шоке, остальные москвичи тоже застыли, переваривая происходившее. Но на самих партизан эта сцена, казалось, не произвела никакого впечатления. Или может быть они старались казаться равнодушными? Или может каждый из них не считал чей-то уход в Верхний лагерь поводом для сочувствия, потому что такая же участь вскоре ждёт и его? Местные продолжали веселиться.

     По труднообъяснимой местной логике в число праздничных поводов партизаны записали и поминки по трём товарищам, погибшим в схватке с Дикими диггерами – жителями боковых туннелей. Сами похороны состоялись раньше - трупы уже захоронили в туннеле незадолго до прихода москвичей. Опять же полились пафосные речи о долге, чести и подвиге. Сидевший недалеко от Радиста Лекарь грустно прокомментировал:

     - Гулять - так гулять! Умеют тут причину для веселья найти, мать твою…

       К Радисту подошла Светлана, слегка подтолкнула его своим плечом, чтобы он подвинулся на своей табуретке и села вплотную к нему. Спиртного девушка, видимо, не пила, во всяком случае от неё не пахло этой гадостью, которую недавно заставил себя глотнуть Радист. От неё пахло теплом, юностью, и ещё чем-то совершенно нереальным в этом мире, чему Радист не находил названия.

      - Ты знаешь, всем нам трудно поверить, что где-то есть другая жизнь, что где-то нет Верхних лагерей.

      Радист повернул голову и посмотрел на Светлану. Она показалась ему необыкновенной. Может быть, потому что это была первая девушка на которую он смотрел так близко глаза в глаза, а может быть потому что она и была необыкновенной. Во всяком случае необыкновенны были её большие серо-зелёные глаза, с оттянутыми чуть ли не к самым вискам внешними уголками. Она, как и все здесь, была худа. Чуть выступающие скулы и бледность не портили лица девушки, от этого глаза казались ещё больше. Светлые прямые волосы, теперь были собраны у самых концов какой-то тёмной простой резинкой, и девушка иногда смешно теребила своими пальцами торчащие из резинки кончики волос. Когда  же она улыбалась, её глаза становились совсем узкими, делая её похожей на лису. В отличии от большинства Партизанок, она была аккуратна. Ходила в очень старых, застиранных, но чистых джинсах и клетчатой рубашке. Радисту не верилось, что она - одна из смертниц, которую тоже ждёт Верхний Лагерь.

      - А сколько тебе?

      - Мне – двадцать…

      - Тебе осталось только три года?

      - Аж три года! По нашим меркам это не мало.

      Девушка печально улыбнулась. Радисту не хотелось не только говорить, но и думать о том, что ждёт его собеседницу, и он решил перевести разговор:

      - А что укололи той девушке?

      - Опий. Верхние лагеря кроме картофеля выращивают мак, из него делают опий.

      - Наркотик?

      - Да. Здесь он используется только в медицинских целях, как наркоз и обезболивающее. А в Верхних лагерях он разрешён всем в неограниченных количествах.

      - Ты хочешь сказать, что там разрешена наркомания?

      - Понимаешь, через два-три года жизни в Верхнем лагере, а иногда и раньше, организм человека начинает разваливаться. Они испытывают почти постоянную боль. Выход один – наркотик.

Партизаны, охмелевшие от своего пойла, быстро позабыв все остальные поводы, перешли к чествованию пришельцев из Московского метро. Заплетающимися языками они возглашали появление москвичей, чуть ли ни как знак свыше, непременное свидетельство скорых перемен в их жизни. То, что их гостей принудительно обезоружили и ещё совсем недавно допрашивали в Верхнем лагере, решая, не пустить ли их в расход, местных совершенно не смущало.

      Светлану позвали, она ничего Радисту не сказав вспорхнула и исчезла в толпе. Он  удивлённо рассматривал незанятый им узенький край табуретки, на котором умудрилась пол-часа просидеть эта хрупкая девушка.  Радист, надеясь, что Светлана ещё придёт, не решился занять её «территорию» и даже немного подвинулся к другому краю. Радист для себя уже чётко определил, что Светлана – это единственный объект Муоса, который произвёл на него положительное впечатление. Всё остальное ужасало и вызывало отвращение.

У местных начались танцы. Лучше бы их не видеть вообще. Полтора десятка глоток завыли, выводя душераздирающую мелодию, под которую ещё несколько парней и девушек посыпали речитатив на каком-то местном наречии:

- Недзе у Сусвеце
         пад паверхняй планеты
         з краю Муоса
         жывуць партызаны…

Ещё в начале завываний желающие потанцевать из местной молодёжи, которых оказалось довольно много, повизгивая от предвкушения, стали выбегать в центр платформы, быстро раздвигая стулья и лавки. Радиста бесцеремонно подняли с его табуретки и отодвинули в толпу зрителей, которые, нервно подёргиваясь в такт мелодии, уже хлопали в ладоши. Танцоры становились в плотный строй. Каждый в строю делал четыре шага на месте, после чего подпрыгивал, одновременно поворачиваясь против часовой стрелки на 90 градусов, снова делал четыре шага и так дальше. Радист думал, что это только вступление, и дальше начнётся настоящий танец. Но местные со счастливыми лицами  делали одно и тоже незамысловатое движение, вращаясь всем строем в одну сторону. Танцоры уже перекрикивали певцов:

Пайшоў наш Талаш
ворагаў бiц
i,
здабыў перамогу,
каб нам м
iрна жыцi.

Когда у этой примитивной баллады случался припев:

- Йдуць партызаны
мужныя хлопцы,
а з
iмi дзяўчаты,
йдуць па Муосу,
здабыць перамогу        ,

 

его орали во всю глотку все, кто мог орать: даже маленькие дети и взрослые специалисты. Они явно доводили себя этой песней до исступления: у некоторых на глазах были слёзы, кто-то остервенело махал кулаками каким-то невидимым врагам.

Когда, наконец, эти дикие вопле-танцы закончились, к великому ужасу Радиста строй танцоров не расходился. Многие стали кричать: «Ещё! Ещё!». Певцы, уже охрипшими голосами, начали ту же песню…

      После праздника все разошли по своим квартирам. Радисту досталась очень маленькая квартирка, такая, что там с трудом могли поместиться лежа два человека. Она была сделана на подобии шалаша из пучков связанных между собой побегов. Шалаш был собран не аккуратно и имел широкие щели. Он создавал лишь какое-то подобие «дома». Дверью служила свисавшая циновка из таких же побегов. Крыши  в шалаше не было и сюда проникал сверху свет от единственной включённой на ночь лампочки под потолком станции. В минском метро тоже было деление на ночь и день. Но в условиях такой скученности покой ночи был очень условен. Где-то на станции писклявыми голосами кричали маленькие дети. Как минимум в двух местах слышались громкие стоны и повизгивания пар, получавших удовольствие, пожалуй единственное доступное здесь в неограниченных количествах удовольствием. Десяток глоток издавали громоподобный храм. На ферме визжали свиньи и козы, которые в метро не научились делить сутки на день и ночь. Всё это не на шутку раздражало и заснуть было тяжело. 

      Радист размышлял об увиденном за сегодня. Москвичи думали, что они мучаются в застенках своего метро. Но на самом деле их жизнь для минчан показалась бы раем. В Москве был голод, но  только на самых неблагополучных станциях. Там люди жили, пока их не убьют или они не умрут от старости или болезней, и не должны были в юном возрасте подыматься в радиоактивное пекло. Там были палатки, которые можно было считать настоящим домом. Там не было агрессивного леса с его лесниками под боком. Там радиация не проникала на станции и не было столько мутантов. Там не надо было по достижении какого-то там возраста идти на верную, медленную и мучительную смерть. Там не женились дети, чтобы быстрее получить от недолгой жизни всё, что она может дать перед тем, как уйти в Верхний Лагерь.

      Ему хотелось вернуться домой, в Москву, в Полис. Там его не любили, но там была безопасность, сытость и не надо было видеть горе и страдание этого народа, не нужно было видеть этих мутантов.

      Его размышления плавно переходили в дрёму, сопровождавшуюся кошмарами. Он один продирался в туннеле по местному лесу. Кругом на побегах растения висели полуистлевшие, мокрые и вонючие трупы людей в форме военных Рейха. Он уже чувствовал, как у лесников раскрываются шишки и оттуда выпархивают смертоносные побеги растения. Его вот-вот достанут. Лес начал его обхватывать побегами за ноги и за руки. Лес шептал девичьим голосом:

      - Мой миленький, мой хороший…

      Побеги леса совсем сковали его тело, он не мог шелохнуться и тогда один побег стал проникать в рот Радисту, коснулся его языка.

 

      В этот момент Радист открыл глаза и чуть не закричал. Он сразу не понял, в чём дело, а когда понял, то грубо отстранил от себя девичье тело. Перед ним была малолетняя вдова Катя, которая целовала его. Она была совершенно голая. Радист ошарашено спросил:

      - Ты чего?

      Катя настойчиво схватила его руками за голову и пыталась залезть на него:

      - Не бойся, мой миленький. Со мной можно, как захочешь, и я могу сделать, как захочешь, только люби меня, только не прогоняй.

      От  Кати исходил сильный запах пота, немытого тела и прокисшего молока. Женского молока. Радисту стало противно и одновременно стыдно от осознания того, что его могут сейчас увидеть уновцы. Он снова оттолкнул Катю со словами:

      - Уходи, Катя, уходи. Я не буду этого с тобой делать.

      - Но почему? Ты ведь не знаешь, как я могу! Я же больше ничего не прошу от тебя. Только возьми меня.

      Она пыталась схватить Радиста руками между ног и он открыл рот, чтобы закричать. Но тут услышал знакомый голос Светланы, открывшей «дверь»:

      - Катенька, уходи отсюда. Гость же сказал, что тебя не хочет. Иди, там твои дети.

      Внезапно Катя разрыдалась и истерично начала причитать:

      - Да что тебе мои дети? У тебя же своих нет! Что вы все на мне крест-то поставили? За что мне наказание такое!?

      Последние слова она почти кричала и выбежала из палатки, громко и уж совсем по-детски всхлипывая. Светлана, проводив Катю взглядом, обратилась к Радисту:

      - Можно войду? Да ты не бойся, я приставать не стану. И не думай, что я подслушивала, просто моя квартира рядом.

      - Да ладно, входи… Чего это она?

      - Решила тебя соблазнить. По нашим законам, если она от тебя забеременеет, ты будешь вынужден на ней жениться. А так, бедняжке, мало что светит. Мужиков-то у нас меньше, чем баб. Кто её с двумя детьми, да такую несимпатичную возьмёт…

Светлана ещё что-то говорила о местных  обычаях, но Радист  спросонья её слушал в пол-уха. Девушка это заметила и как всегда быстро исчезла, хлопнув его перед уходом по плечу:

- Ладно, спи.

Тяжелые мысли, посещавшие его до кошмара, с тройной силой навалились на Радиста. Перегруженный мозг трансформировал их в какой-то очередной кошмар, в который почти сразу провалился Радист.

 

      «Атас! К оружию! Удар с Юга!». Радист, выползая из вязкой тины своих кошмаров не сразу понял, что это уже не сон. Когда он всё же заставил себя открыть глаза и прислушаться, по голосам и звукам со станции понял, что что-то случилось. Он высунул голову из квартиры.

      На станции царил хаос. Сотни партизан, включая детей, бежали в разных направлениях. Почти у каждого в руках были арбалеты, копья и ещё какие-то предметы. Поначалу казалось, что партизан охватила паника, но уже спустя минуту это впечатление бесследно испарилось. В их перемещениях был явный порядок: каждый из них знал, куда и зачем бежит. Радист подошел к своим. Москвичи недоуменно смотрели на происходящее, не понимая, что происходит. Предположили лишь, что партизаны ожидают нападение со стороны южных туннелей.

Радист смотрел и не узнавал тех заморенных, убогих оборванцев, какими они ему представились вчера. Это были воины. За считанные минуты они встали в боевые порядки, защищая свою станцию от приближающегося неведомого врага.   Отсутствие стрелкового и, тем более, автоматического оружия заставило местную цивилизацию принять на вооружение и модифицировать средневековые методы боя. На платформе и над помостами со стороны южных туннелей Партизаны расположились плотными полукольцами, вогнутыми внутрь станции. Каждое из полуколец состояло из семи линий защитников. Первую линию составляли лежащие стрелки с арбалетами, вторую –сидящие на полу, третью – стоящие на коленях, четвертую стоящие в полный рост, пятую, шестую и седьмую – стоящие на скамьях разной высоты. Таким образом, линия обороны Партизан представляла собой ощетинившуюся арбалетами живую наклонную стену. В сторону каждого из туннелей было направлено около сотни арбалетов, что  позволяло метать во врага тысячи арбалетных стрел в минуту.  Впереди каждого из полуколец были подняты закрепленные на шарнирах и поддерживаемые тросами высокие щиты, обитые жестью. Каждый из Партизан, задействованный на этой линии обороны, целился в невидимого врага, прячущегося за щитами.

      В какой-то момент щиты упали и в то же мгновение хлопки срабатывающих арбалетных пружин слились в один громкий рокот. Как только туча стрел исчезла в глуби туннеля, несколько партизан натянули канаты и щиты снова поднялись. Партизаны стали спешно перезаряжать арбалеты. За те две секунды, пока тоннель был открыт, луч прожектора выхватил крупный силуэт в глуби туннеля – видимо в него и целились арбалетчики.

      Пока первая линия обороны отражала нападение, в метрах десяти за ней формировалась вторая, которую составляли женщины и подростки. У каждого из них в руках тоже были заряженные арбалеты, правда меньших размеров.

      Десяток мужчин и женщин с копьями и около полутораста совсем маленьких детей – тех, кто еще не мог держать в руках оружие, собрались в северной части станции. Эта группа, видимо, должна была покинуть станцию, если враг окажется сильнее.

Дехтер с Рахмановым уже обговаривали, как им у местных выпросить своё оружие, чтобы тоже принять участие в бое. Но в этот момент кто-то скомандовал: «отбой учебной тревоги». Партизаны, как не в чем не бывало, переговариваясь и шутя, стали расходиться со своих боевых позиций. Уновцы ходили рассматривать «врага» - обвитый тряпьём деревянный манекен, грубый муляж какого-то местного чудовища. Несколько пацанят выдёргивали из него глубоко впившиеся стрелы. Ещё одна девочка ходила чуть дальше, собирая стрелы промахнувшихся, но таких было совсем немного.

 

3.5.

 

      Утром вернулся Кирилл Батура  – Командир Нижнего Лагеря Партизан На Станции Тракторный завод. Он ходил в Центр по какому-то важному делу, на момент пришествия уновцев его в лагере не было.

      Дехтера и Рахманова командир вызвал к себе. «Апартаментами» командира являлось небольшое служебное помещение, убранство которого составляли стол, несколько стульев, три шкафа с потрёпанными папками и книгами. На столе, как раз над креслом командира, был подвешен на ремень АК, видимо командиру и принадлежавший.

      Командиру на вид было лет сорок – он, как специалист, пользовался правом долгожительства.  Может быть, он был намного моложе – старили его борода, лысина и красные, больные или невыспанные  глаза.

      Было видно, что Командир рад встрече и вместе с тем чем-то озабочен. Он сразу же вышел из-за стола, подошел к вошедшим и поочередно схватив руку каждого, двумя своими костлявыми руками долго её тряс, приговаривая:

      - Очень рад, товарищи, очень рад встрече, Кирилл Батура, местный Командир.

      Он не подал виду, что его смущает маска на лице Дехтера – видимо ему партизаны уже сообщили о странности уновского офицера.

      - Вы извините за те временные неудобства, которые Вам были причинены в Верхнем Лагере.  Знаете ли, у нас тут очень неспокойно в Муосе.

      С этими словами по лицу Батуры пробежала тень, но потом он оживился и снова заговорил:

      - Что это я… Лёнька, а ну-ка сообрази нам с москвичами. И «Брестской» бутылочку достань…

      В дверь вошёл Лёнька – пацан лет четырнадцати, видимо выполнявший роль адъютанта Командира, и с недовольным лицом безапелляционно заявил:

      - Дядька Кирилл, там всего три осталось. Сами ж говорили, на День Объединения Муоса выпьем…

      - Да, мать твою, я кому говорю, неси! До объединения Муоса можем не дожить. А тут такие гости!

      Пока они разговаривали, недовольный Лёнька куда-то сходил и принёс довоенную бутылку водки, чудом уцелевшую в течении стольких лет, а также доску, на которой было аккуратно порезано солёное сало с прослойкой и стояла миска с дымящейся очищенной варёной картошкой.

      Лёнька нарочно громко стукнул бутылкой по столу, а также почти бросил дощечку на стол, от чего одна картофелина скатилась с миски, злобно развернулся и пошёл на выход. Батура что-то хотел рявкнуть ему в спину, потом махнул рукой, достал три рюмки, разлил и кратко сказал:

      - За встречу…

      Выпили, закусили, потом почти молча выпили еще по одной.

      Водка была неплохой, хотя градус за время хранения потеряла. Дехтеру и Рахманову в московском метро такую пить не приходилось. И уж точно она не шла ни в какое сравнение с той гадостью, которой их угощали накануне. Приятное тепло разлилось по телу.

      Командир, посчитав, что минимум гостеприимства выполнен, кашлянул и заговорил по делу:

      - В основном я знаю от своих людей, кто вы такие и каким образом к нам добрались. Поэтому докучать вам с расспросами не стану. Мои тут провели своё расследование и установили, что Вы действительно  не из Муоса будете. Мы не нашли ничего, чтобы заставило нас не верить вам. Тем не менее, я хочу знать ваши цели и планы… Если вы не против…

      Рахманов, посчитав, что в данной ситуации вопрос относится больше к нему, взял бремя ответа на себя:

      - Мы получили радиопередачу из Минска, в которой кто-то из жителей просил о помощи, указывая на какую-то опасность. Мы очень заинтересованы в установлении контактов с другими убежищами, так как это могло бы способствовать нашему выживанию, а в будущем явилось бы основой восстановления цивилизации. Кроме того, это большая эмоциональная поддержка метрожителям – знать, что мы остались не одни в мире. Мы были направлены нашим правительством, по пути встретились с серьёзной опасностью, едва не стоившей всем нам жизней. Мы нашли неподалёку от станции метро «Партизанская» радиопередатчик и мертвую женщину – автора послания. После этого было решено спуститься в метро на ближайшей станции, где мы столкнулись с тем, что вы называете лесом и лесниками. Пробиваясь через лес, мы попали к вам. Что касается наших задач, то у нас их три: найти авторов сообщения, установить радиоконтакт между Москвой и Минском и, по-возможности, оказать вам помощь в устранении угрожающей вам опасности. Ну и четвёртая – вернуться домой. Теперь нам бы хотелось знать, какая станция является инициатором радиосигнала. Если мы установим постоянный радиоконтакт с Москвой, мы можем, вернее обязаны нашим руководством, оказать вам помощь.

      Батура  слушал всё это, опустив глаза и нервно постукивая пальцами по столу. Потом он устало сказал:

      - В настоящее время я один из девяти долгоживущих в лагере. Все мы получали образование в Университете Центра. Я был способным и старательным учеником. В общих чертах я представляю, что такое радиосвязь, но не разу не видел ни одного радиоприемника и не слышал, чтобы где-то у нас в метро было что-то подобное. В нашем лагере – точно, а в других лагерях Партизан – наверняка, радиосвязи нет. На мой взгляд, единственным местом, где уровень знаний и остаток техники мог позволить создать что-то подобное – это Центр.  Поэтому вам, пожалуй, надо туда. Что касается угроз, то самой близкой для нашего лагеря являются лес и лесники. Но, к-сожалению, это далеко не единственная и даже не самая страшная опасность. Голод, эпидемии, мутировавшие чудовища, Американцы, дикие диггеры, и, наконец, ленточники. Мы окружены бедами и опасностями со всех сторон и кольцо сужается. Иногда мне кажется, мы здесь все сгрудились в зыбком пузыре, который вот-вот лопнет… Снова я о грустном…

      Батура, страдальчески улыбнулся, разлил на сей раз по пол-рюмки, кивнул собеседникам и махом выпил налитое.

      - … К-счастью за всё метро я не в ответе. Мне бы с моим лагерем разобраться. А первой проблемой моего ларегия является лес с лесниками. Как мне доложили, вы прошли с боем от Партизанской.  Кстати сказать, это когда-то была столичная станция Партизан, оттуда и название. Восемь лет тому назад там человек семьсот народу жило только в Нижнем лагере.  Зажиточная была станция. В Верхний лагерь только в тридцать уходили. Они поставили мощные решетки со стороны леса, покрепче тех, которые вы видели, и понадеялись на них. К решёткам патруль выставляли всего три человека, чтобы обрубали побеги леса, которые через решетки лез. Но лес оказался сильнее. Он обмотал побегами решетку и вырвал её вместе с фундаментом. Орда лесников, сметя заслон, кинулась в лагерь. Лесников были  тысячи и почти у каждого шишка на брюхе. Около сотни детей и баб убежали, пока лес с лесниками не отрезали путь остальным. Я тогда с нашими выступил им на помощь, но лес уже был на пол-пути. Со станции ещё были слышны крики, а помочь мы ничем не могли. Пришлось паять свою решетку и усиленный заслон выставлять.

      Так вот мысль у меня, поквитаться с лесом. После того, как вы прошлись по Партизанской и туннелю, лес, а лесники - особенно, не скоро силы восстановят. Надеюсь очистить туннель до Партизанской и саму станцию захватить. Поможете?

      Рахманов, несколько смутившись, ответил:

      - Видите ли. Я вам объяснял, что у нас приказ, которым установлен следующий приоритет задач: обнаружение инициатора радиосигнала, установление радиоконтакта между Минском и Москвой, а уже потом – оказание помощи вашим людям. К-сожалению, до выполнения первых двух задач приступать к третей, рискуя жизнями наших людей, мы не можем.

      - Ладно, я так и думал, - грустно, но без обиды, заметил командир, - Однако если мы позаимствуем у вас один огнемёт, непосредственной угрозы жизням ваших людей это не составит? У нас есть небольшой запас бензина, сами мы пытались сделать огнемёт, но ничего достаточно эффективного и безопасного не получалось. А ваш – это просто чудо. Извиняюсь за хамство, мы уже его испытали. С ним мы с лёту прожжём лес аж до Партизанской.

      Дехтер было дернулся что-то возразить, но Рахманов, поняв, что монолог Батуры по поводу заимствования огнемёта является скорее констатацией факта, а не просьбой, положил на плечё Дехтера руку и с деланной вежливостью ответил:

      - Конечно-конечно. Берите. Мы рады вам помочь.

      Было видно, что командир Партизан уже давно считал огнемет своим, однако столь быстрое «урегулирование вопроса» его явно обрадовало, и он быстро разлил оставшееся в бутылке по рюмкам, поднял рюмку и сказал:

      - Вот и славненько, за победу…

      Когда все выпили, он доброжелательно продолжил:

      - Вам нужно в Центр – там вы найдёте, что ищите. Я вам дам проводника, который вас проведёт. Пока будете идти по владениям Партизан, вам особо ничего не угрожает, но потом будьте бдительны. Выходите рано утром – вместе с Ходоками – у нас как раз очередной обоз собрался. А мы завтра выступаем на лес, всем лагерем. С других лагерей Партизан отряды также подходят. Славная будет бойня, жаль, что не увидите.

      Они ещё с пол-часа поговорили. Батуру развезло. Видимо сказывалась ослабленность организма.  В порыве пьяной откровенности он рассказал, что когда он был по-моложе, в лагере был установлен 25-летний возрастной ценз, затем, с учётом нехватки людей в Верхнем Лагере и перенаселением нижнего, ценз был снижен сначала до 24, потом до 23 лет. Объединённый Совет Верхнего и Нижнего лагерей, председателем которого является он, может по результатом единогласного голосования, продлить на один год срок нахождения в нижнем лагере Партизанам, совершившим подвиг или представляющим особую значимость для лагеря. Но это случается очень редко.

      Исключение - специалисты – лица, получившие образование в Центре, главным образом медики, электрики, зоотехники и командир, как главный администратор лагеря. Однако даже Специалисты лишались этого звания и немедленно оказывались в верхнем, в случае совершения провинности или в связи с невозможностью выполнения обязанностей специалиста по состоянию здоровья или по другим причинам, или  если на их место приходил другой специалист. Ситуация с продовольствием в лагере в последнее время ухудшается, они находятся на грани голода и поэтому в Совете всерьёз поговаривают о снижении возрастного ценза до 22 лет.

      - Если это случится, - с горькой усмешкой сказал командир, - я сам откажусь от звания Специалиста и уйду в Верхний Лагерь. Я не имею никакого права жить так долго…

  

3.6.  

      Как оказалось, проводником им назначили Светлану. Она была специалистом по внешним связям (своего рода «коллега» Рахманова), и поэтому ей поручили сопровождение уновцев в Центр.

      Им разрешили идти в Центр с плановым обозом, состоящим из двух велодрезин. Велодрезина -  ужасное ржавое сооружение - установленная на рельсы тележка метров семи длиной, с крепящимися по бокам восьмью сидениями и педальными приводами.

      Старшей здесь была «Купчиха» - девушка лет восемнадцати. Как рассказала Светлана, отец Купчики когда-то был старшим обоза. Когда Купчихе было четыре года, её мать не то убили, не то уволокли с собой дикие диггеры. Отец стал брать девочку с собой в походы. Потом пришел его срок подыматься в Верхний Лагерь, а она так и продолжала ходить с обозами, сначала помощницей, а последние несколько лет – старшей обоза. Она занималась коммерцией, продавая и обменивая производимые Партизанами товары и продукты.

      С каждым обозом отправлялись два десятка Партизан. Этих молодых парней здесь называли «Ходоками». Они были местным спецназом. Они не были так худы, как остальные Партизаны, так как получали больший паёк. Вследствие тренировок Ходоки были покрепче сородичей, и все как один угрюмы и неразговорчивы. Одеты в плащи из неаккуратно сшитых, плоховыделанных, вонючих свиных шкур. На поверхность плащей сзади и спереди были нашиты металлические бляхи, имитирующей доспехи сомнительной прочности. На поясе, затянутом поверх плаща, слева болтался меч в ножнах, справа – колчан с десятком стрел. За спиной или в руках они держали арбалеты. На головах – довоенные армейские каски.

      Старшим у них был Митяй. На вид Митяю около двадцати пяти. Видимо совет Лагерей несколько раз продлевал ему жизнь за подвиги, без которых выжить при его профессии было крайне сложно. У Митяя не было правой руки по локоть. Вроде бы он потерял её в схватке с мутировавшими тварями. На культю он привязывал древко арбалета, а ножны с мечом у него висели на левом бедре. Что-то подсказывало, что и тем и другим Митяй, не смотря на увечье, владеет никак не хуже других.

      Митяй выставил четыре дозора – в ста и пятидесяти шагах спереди и сзади основного обоза, так, чтобы впереди идущие были видны в свете фонарей сзади идущих. Дехтер, проявляя нескрываемый скептицизм по поводу вооружения Партизан, пытался настоять на том, чтоб в первый дозор пустили его. Митяй кратко ответил:

      - Не умеешь слышать туннель. Не умеешь быть тихим. Иди с обозом.

      Дехтер начал пререкаться, однако Митяй грубо толкнул его в грудь заряженным арбалетом на культе и ответил:

      - Я должен вас довести живыми… Хотя бы кого-то, - после чего развернулся и направился в сторону первого дозора.

 

      Шестнадцать партизан и Москвичей вскарабкались на велодрезины и стали крутить педали. Дрезины были нагружены свиным мясом, картофелем, свиными шкурами и какой-то продукцией из Партизанских мастерских. Радист, оказавшийся в седле первой велодрезины, уже через несколько минут обливался потом и сопел. Он видел, что Партизаны к этому делу привыкшие. Не смотря на физическую нагрузку, все они сжимали арбалеты и смотрели в оба. Радист, поначалу, подражая им, стянул свой АКСУ, но потом забросил его обратно за спину и стал изо всех сил давить руками на колени, чтобы облегчить нагрузку.

      Не смотря на несуразность конструкции, дрезины шли очень тихо, едва шурша. Видимо механизм был хорошо подогнан и смазан. Колонна напоминала похоронную процессию: только шуршание дрезин, сопения ездоков, да Светлана с Купчихой о чем-то своем едва слышно перешептывались, идя  между двумя дрезинами.

      Радист отметил про себя, что туннели в Минском метро поуже и еще менее уютны, чем в Москве. Стены были сырыми, кое-где капало с потолка, между рельсами были лужи.

      Из-за медленного хода нагруженных дрезин и неторопливой манеры движения дозорных, путь до следующей станции занял никак не меньше двух часов. Но Радисту показалось, что прошли сутки.

      Вдали послышалось:

      - Кто?

      - Свои. Партизаны. с Тракторного.

      - Митяй – ты?

      - А то кто ж?

      - Ну заходьте хлопцы… А Купчиха с вами?

      - А-то как же.

      Дрезины вкатились на следующую станцию, вход в которую был увенчан привычным здесь распятием.

 

 

3.7.  

      Центром Конфедерации Партизан являлась станция Пролетарская. Это была самая многолюдная станция Конфедерации. По размерам она  не больше Тракторного, но населена  едва не в два раза плотнее. Всё пространство станции, почти до самого потолка, было занято стеллажами и настилами, соединенными переходами и лестницами, на которых ютились хижины, мастерские, прочие помещения Партизан. В целях экономии пространства этажи здесь очень низкие, метра в полтора, и поэтому в хижинах в полный рост стоять могли только дети. И лишь по самому центру платформы проходила узкая тропа центральной «улицы» лагеря, над которой свисали, словно корабельные флаги, веревки с вывешенной для сушки одеждой.

      На станции было ещё шумней и суетливей, чем на Тракторном. От чудовищной скученности здесь было душно и первое время казалось, что дышать этим влажным смрадным воздухом просто невозможно. Местные жители здесь не отличались аккуратностью и изяществом, но всё же бросалось в глаза, что живут здесь получше, чем на Тракторном. На Пролетарской также был Верхний лагерь, но уходили туда только в 26 лет. Долгоживущих специалистов здесь тоже  больше.       Благодаря тому, что Пролетарская находилась между дружественными Партизанскими Лагерями, на оборону здесь тратилось меньше сил и средств, и больше населения было задействовано на выращивание картофеля в Верхнем лагере и на мастерских и в оранжерее в Нижнем. Один из туннелей между Пролетарской и следующей станцией – Пролетарской, был отведен под сельское хозяйство и переоборудован в оранжерею. Трудолюбивые Партизаны, натаскали сюда откуда-то нерадиоактивного  торфа с песком, провели освещение и выращивали пшеницу и овощи.  То, что с питанием здесь дело обстоит лучше, было заметно по лицам Пролетарцев – они не были такими изможденными, как у жителей Тракторного.

      Велодрезины остановились на путях, над которыми также установлены сводчатые настилы с ютящимися на них хижинами. Отряд сопровождал молодой дозорный. Светлана дозорному объясняла, что за странные посланники идут с обозом. Он с изумлением и восторгом рассматривал уновцев. Когда они поднялись на платформу, дозорный попросил их подождать, а сам исчез в лабиринте тесных коридоров. Спустя несколько минут он вернулся с несколькими мужчинами и женщинами разных возрастов из числа Специалистов и местного начальства. Они подозвали Светлану к себе, и что-то долго у неё расспрашивали. Девушка им живо объясняла, то и дело показывая в сторону москвичей. Недоверие на лицах руководства Пролетарской таяло, и в конце концов они сами подошли к гостям. Сорокалетний бородатый мужик, в неком подобии кожаной униформы, обратился к приезжим:

      - Лагерь Партизан станции Пролетарская рад приветствовать вас. Я – капитан милиции Степан Дубчук – зам командира Лагеря по обороне и внутренней безопасности. Светлана сообщила, кто вы и с какими благородными целями прибыли в Муос. Мы рады…

      - Да брось, ты Стёпа, херню молоть… Ты людей в ратушу зови, накорми людей, а потом своими официальностями сыпь, - прервала оратора молодая несимпатичная женщина в очках. Она сама  подошла  к прибывшим и стала жать им руки со словами:

      - Специалист по внутренней экономике, Анна Лысенко, просто Аня, очень рада…

      Бородатый Степан, немного замявшись, заулыбался и тоже стал пожимать руки москвичам, а некоторых даже обнимать, уже совсем по-простому приговаривая:

      - Здравствуйте, братцы, здравствуйте… Господи, неужели ты наши молитвы услышал… Может что-то изменится... А-а-а?. Может жизнь наладится теперь-то…

      Другие руководители лагеря из числа встречавших также  подходили и радушно приветствовали уновцев. Весть о прибытии посланцев из другого города, вмиг облетела Пролетарскую.  Люди стали подходить, загораживая и без того узкие проходы между многоэтажными строениями на платформе, свешивались из окон и дверных проемов хижин и мастерских, опускались и подымались на лестницы, чтобы лучше увидеть иногородцев.

      Неожиданно для москвичей благожелательное настроение местного руководства как пламя охватило всех Партизан. Причиной этому возможно были слова Степана и Анны, которые для местных были бесспорными авторитетами. Может быть, вид крепко сложенных, хорошо экипированных уновцев произвел впечатление на местных. А может скопившееся в людских сердцах отчаяние, заставляло воспринимать приход людей из другого мира, как приближающееся спасение. Гул лагеря Пролетарцев перерос в громкое ликование. Их приняли здесь, как героев, а может даже как спасителей или Ангелов. 

      Пока москвичи протискивались в центр станции, они слышали вокруг:

      - Бог услышал наши молитвы…

      - Вот это мужики, вот это молодцы, это ж надо – с Москвы по туннелям добраться…

      - Да дурень ты, по каким туннелям, они на ракете прилетели или как Ангелы, по воздуху…

      - Теперь кранты Америке и ленточникам и диггерам... Они нас поведут вперед…

      - Да чё ленточники – этим бойцам не то, что ленточники, им мутанты на поверхности не страшны, да и радиация таких не берет – смотри какие здоровенные.

      Тем временем москвичи протиснулись к ратуше – это было выложенное из кирпичей трехэтажное сооружение в центре платформы, являвшееся местным административным центром.

      Светлана спросила у Степана:

      - А как Дед Талаш?

      - Да слабый он стал совсем. Уже почти не ходит. Бодрится, конечно, дед. Но долго ли ещё протянет? Хотели докторов с Центра привезти, заплатить же им не жалко, сама знаешь… Но Талаш слышать не хочет, говорит, что не гоже на деда средства тратить, когда молодые с голоду пухнут. Говорит, что ему, мол, уже и так давно помирать пора. Последнее время снова  в Верхний Лагерь проситься стал…

      Радист, который в это время оказался рядом, спросил у Светланы:

      - А кто это - Талаш?

      - Он командир Пролетарской и всех Партизан. Он поднял восстание и прогнал Америку. Благодаря ему, мы все ещё живы. На мудрости Талаша и на молитвах отца Тихона мы и живём ещё.

      Радист, решив не вдаваться в подробности о том, что такое Америка и кто такой отец Тихон, лишь спросил:

      - А Талаш – это имя или фамилия?

      - Ни то ни другое. Его назвали в честь древнего героя – Деда Талаша, такого же старого, сильного и умного [Имеется в виду реальный предводитель белорусского партизанского отряда времён Гражданской войны, описанный в повести Я.Коласа «Трясина»] .

 

      Дехтер и Рахманов за Светланой и местным Минобороны Степаном поднялись на  третий этаж будки, называемой «Ратуша». В чистом помещении размерами четыре на четыре метра за столом сидел высокий  худой старик, которого здесь называли Дедом Талашом. Даже в Московском метро они  не встречали столь старого человека. Ему было явно за сто. Дед был сутул, лыс и без бороды. Впалые щеки и черные круги вокруг глаз на морщинистом лице делали его похожим на Кощея из древнерусских сказок. Голова у него тряслась, а гноящиеся глаза были закрыты. Он никак не прореагировал на приход посетителей. Первое впечатление, что он – полоумный или не в себе.

      Однако Степан с нескрываемым благоговением, приглушенным голосом обратился:

      - Николай Нестерович, посланцы из Москвы, о которых дозорный сообщил с четвёртого поста. С ними Светлана – посол с Первомайской. Она и письмо от Кирилла Батуры принесла. Тракторанцы всё перепроверили - это действительно москвичи.

      Спустя несколько секунд Дед Талаш открыл глаза и посмотрел на вошедших. От взгляда старика первое впечатление о его полоумности бесследно исчезло. Это были глаза древнего сказочного мудреца, видящего человека насквозь. С пол-минуты он изучал лицо Рахманова и маску Дехтера. С необычным для москвичей белорусским акцентом, живым голосом, сказал:

      - Да ходзьце сюды, хлопцы, сядайце [Бел.диалект: Идите сюда, ребята, садитесь].

      Дехтер с Рахмановым сели на лавку по другую сторону стола.

      Дед обратился к Степану:

      - Хай прынясуць нам тое-сёе, ды  iншых людзей няхай накормяць, ды  сам сядай, пагаварым з людзьмi, . [Бел.: Пусть принесут нам что-нибудь, и других людей пусть накормят, и сам садись, поговорим с людьми].

      Потом, обращаясь к Дехтеру:

      - Знямi маску, я i не такое у сваiм жыццi бачыу. [Бел.: сними маску, я и такое в своей жизни видел]

      Дехтер не решился спросить, как дед понял, что он скрывает маской увечье, и молча снял с себя маску. Тем временем две женщины внесли бутыль с местным самогоном, а также дымящееся варёное мясо, картошку, квашеную капусту. Светлана, решив не мешать мужской компании, вышла. По команде Деда Степан налил полные стаканы себе и гостям. Выпили. Пока закусывали, Дед продолжал внимательно разглядывать пришедших. Потом неожиданно прервал молчание:

      - Я бачу, што вы з добрыми думкамi сюды прыйшлi, але не ведаю, прынясеце вы нам гора, чы радасць. Мiж тым з вамi прыйшла надзея, а яна - рэдкая госця у нашых лагерах. [Бел.: я вижу, что вы пришли с добрыми намерениями, однако не знаю, принесёте вы нам горе или радость. Вместе с тем с вами пришла надежда, а она – редкая гостья в наших лагерях].

      Потом Талаш снова посмотрел прямо в глаза Дехтеру и гортанным голосом, от которого мурашки пошли по коже, почти на чистом русском, без акцента произнес:

      - Я старый человек, мне мало осталось и я уже ничего в этой жизни не жду, ничего не боюсь, да уже и ничем не могу помочь своему народу.  Но ты, командир, принес на нашу станцию  надежду и уже не имеешь права просто так уйти.  Лагеря этого не перенесут. Ты вряд ли выберешься живым из Муоса, но ты - солдат и готов к смерти. Поклянись пред мной и пред Богом, что ты сделаешь всё, на что способен, чтобы защитить мой народ. Или просто тихо и незаметно уйди с нашей станции прямо сейчас.

      Дехтер был уверен, что никогда и никто, кроме его командиров, не сможет его заставить что-либо сделать. Если б ему раньше сказали, что он подчинится дряхлому старику, с которым знаком пол-часа, он бы просто рассмеялся. Но эти слова старого умирающего белоруса, наполненные отчаянием, страданием и болью за свой народ; эти мудрые видящие насквозь глаза, с мольбой уставившиеся на него,  не давали ему сказать «нет» или соврать. Но ведь была ещё секретная часть их задания, о которой знали лишь он и Рахманов, и казалось дед чувствует это. Но с другой стороны, в этом задании не было указания вредить простым местным, разве что для их же блага поменять власть. Впрочем Талаш и не просит присягнуть на верность его конфедерации, он лишь молит о помощи тем, кто считает его своим вождём. После затянувшейся паузы он спокойно и честно ответил:

      - Да, батя, я сделаю для твоего народа всё, что смогу.

      Дед Талаш положил трясущуюся руку на лежащую на столе ручищу Дехтера и тихо ответил:

      - Я вижу, солдат, что ты не врёшь.  Да поможет тебе Бог.

      У Рахманова, который в отличии от Дехтера, не задумывая дал бы любую клятву в дипломатических интересах, Дед Талаш не разу ничего не спросил. Ещё немного посидев, он обратился к Степану:

      - Ну, Сцёпа, далей без мяне.

 

      Дед Талаш, так и не притронувшись к еде и стакану, стал подыматься. Степан помог ему выйти из помещения, после чего вернулся к гостям. В ходе разговора он рассказал, что Дед Талаш до Последней Мировой жил в забитой деревне на Полесье. Приехал в Минск на крестины внука. Удар его застал в поезде метро на станции Партизанской. Когда пришли Американцы, он уже находился в Верхнем Лагере, куда пошел по возрасту. Когда узнал о творящейся несправедливости, собрал отряд из числа жителей Верхнего Лагеря, незаметно ночью боковым проходом пробрался в Нижний Лагерь и перебил всех Американцев и бэнээсовцев. В течении  ночи почти все жители Партизанской от мала до велика, вооружились кто чем и разделившись на две группы, ударили по Тракторному заводу и Автозаводской. Освободительное движение в течении нескольких дней охватило почти всю восточную часть Автозаводской и западную часть Московской линии метро.

      Восставших, от названия станции, с которой началось восстание, прозвали Партизанами. А их вождя – Дедом Талашом, в честь древнего руководителя белорусского партизанского отряда.

      Решающим в этой войне явился отчаянный поход Деда Талаша через город. Он собрал отряд добровольцев под сотню добровольцев вышел на поверхность и пешком направился в сторону Фрунзенской – базовой станции Американцев -  по улицам разрушенного города. Плохо вооруженные, почти без средств индивидуальной защиты, уже под утро до Фрунзенской дошло не больше половины. Остальные погибли от радиации, нападений мутантов и хищников.       

      Американцы не ожидали нападения с Поверхности, и тем более на Фрунзенской. В верхние помещения, и особенно к внешним гермоворотам они не подходили вообще, и вверху на ночь оставались лишь самые неугодные, наказанные или больные рабы, то есть те, кому терять в этой жизни было уже нечего. Они с радостью впустили партизан и сообщили, что внизу охранять склады и порядок на станции осталось только с десяток морпехов, правда вооружённых до зубов; остальные ушли на границу с Партизанским восстанием. После подъёма гермолюк между Верхним и Нижним помещением иногда открывался дозорными из числа рабов, для того, чтобы впускать туда и обратно рабочихЮ проносить. В после-подъёмной суматохе один из «верхних» рабов под благовидным предлогом спустился вниз и разыскал местного электрика. На Фрунзенской вырубился свет, гермолюк снова открылся. Увидев в слабом свете фонариков мелькающие тени, морпехи открыли беспорядочную пальбу, прямым попаданием и рикошетом убивая и раня партизан и фрунзенцев. Но вырывающееся из стволов пламя делало их самих в темноте отличными мишенями. Несколько удачных выстрелов и ударов ножами и кусками арматуры на время очистили станцию от оккупантов. На Молодёжной и Немиге услышали пальбу, но отряды карателей, двинувшихся с обеих станций, остановились в туннелях, потому что к этому времени партизаны и фрунзенцы, взломав склады, вынесли в туннели ящики с патронами и подожгли их. Пули и гильзы взрывающихся патронов не подпускали никого близко в течении нескольких часов. Этого времени было достаточно, чтобы вынести оставшиеся боеприпасы на поверхность и взорвать их, а заодно взорвать все вертолёты. Новый переход по Поверхности, теперь к отступающим партизанам примкнули и часть восставших фрунзенцев. До уже освобождённой Пролетарской добрались немногие и то большинство из них вскоре умерли от лучевой болезни. Дед Талаш, вопреки всем законам природы, остался жив. Это чудо еще более подняло его авторитет в лице местных жителей. Он стал почти такой же легендарной фигурой, как отец Тихон. Американцы тем временем ворвались на восставшую станцию и обнаружили, что боеприпасов у них больше нет и нет вертолётов, чтобы слетать за новой партией. А без боеприпасов они оказались на равных с Партизанами.   Американцы отступали, сдавая станцию одна за другой. Наконец, Партизаны дошли до осажденного Центра и соединились с Правительственными войсками.

      Армия Партизан была более многочисленна, но хуже вооружена и обучена. В боях на переходе Октябрьская-Немига, которые длились два месяца, Партизаны несли тяжелые потери. Правительственные же войска, заняли выжидательную позицию и не спешили на помощь ополченцам.

      Было решено заключить перемирие. После войны Партизаны отказались подчиняться нежизнеспособному коррумпированному и бюрократизированному Центру, признавая единственным своим командиром Деда Талаша. Так был заключен мирный договор - Конвенция. Станции были поделены между Америкой, за которой осталась Немига, Фрунзенская, Молодежная и Пушкинская станции; Центром, контролировавшим почти всю Московскую линию; и Партизанами, дислоцировавшихся на станциях Автозаводской линии южнее Купаловской.

 

 

      После обеда в Нижнем Лагере Пролетарской был объявлен праздник в честь гостей. Праздник был веселее, чем на голодном Тракторном. Еды было больше и её не отмеряли на весах. Люди были жизнерадостней. Пролетарцы засыпали москвичей расспросами на тему «А как у вас…». Мужская часть решила для себя, что москвичи идут с освободительным походом и многие  просили взять их в отряд. Незамужняя женская часть видела в гостях завидных женихов и всеми силами пыталась их завлечь на топчан. Однако незамужем здесь, по меркам москвичей, были только дети, да многодетные вдовы, поэтому бойцы на откровенные предложения Пролетарок отвечали крайне сдержанно.

      Перед тем, как в лагере был выключен на ночь свет, москвичей отвели в отведенные им квартиры. Часть Пролетарцев по требованию своего руководства освободили эти  квартиры, уйдя ночевать семьями прямо в туннель. Но об этом москвичи не узнали – им Пролетарцы сообщили, что квартиры просто временно пустуют. Радист должен был ночевать в квартире на третьем этаже, под самым сводом станции с двумя бойцами из московского отряда. Он уже лег на топчан, когда в дверь постучались. Местная девочка с искусственно-серьезным видом и смеющимися глазами спросила:

      - Кто у вас тут в радиво разбирается?

      Радист недоуменно ответил:

      - Ну я…

      - Вас просят подойти в офис Специалистов, хотят с вами проконсультироваться, как построить радиво.

      Радист вышел и пошел за девчонкой.

      Когда он проходил мимо одной из хижин, из дверного проёма шустро выпорхнула худая рука, неожиданно цепко схватив его за локоть и потянув внутрь квартиры. Это была Светлана.  Он начал ей объяснять, что его ведут к Специалистам по поводу радио, на что Светлана рассмеялась:

      - Дурачок. Твои познания в радио здесь никого не интересуют. Разве, что меня одну. Это я за тобой послала девчонку.

      - Зачем?... А где «Купчиха»? Её же квартировали с тобой?

      - У неё здесь парень, поэтому до утра она не вернётся. А мне одной скучно. Вот я и подумала, что попробую интересно и с пользой провести время. Заодно побольше узнаю о радио…

      Последние слова Светлана говорила,  обнимая Радиста, прижимаясь к нему и целуя. Она немного отстранилась от оторопевшего Радиста и тихонько добавила:

      - Да ты не бойся, я не Катя, я не буду тебя на себе женить…

 

      Они лежали под старым одеялом, прижимаясь друг к другу. Светлана тихо шептала ему на ухо:

      - Мой отец погиб, когда я была ещё маленькой. Он был в дозоре, когда на станцию пытался ворваться змей…

      - Кто?

      - Ну такой червь длиной метров тридцать и толщиной с метр. Они роют норы. Питаются всем живым. Всех, кто был в дозоре, змей разорвал в клочья или проглотил. Зато  дозор успел поднять тревогу и на подступах к станции змея убили. Мать не выдержала смерти отца, она сошла с ума и её раньше срока отправили в Верхний Лагерь. Она уже умерла. А я с братом осталась на попечении Лагеря. Когда мне было девять, а ему семь, на Лагерь напали Дикие диггеры. Они схватили многих детей из приюта, меня и брата тоже. Меня тащили в темноте по каким-то норам,  туннелям, переходам. Я пыталась вырваться - меня за это сильно били. Потом они стали меня насиловать. Помню какой-то колодец, факел на стене, вонючая лужа, в которой я лежу, и четверо разукрашенных волосатых страшилищ, сменяясь, это делали со мной. Было очень больно и противно. Потом я потеряла сознание, очнулась уже в нашем Лагере. Рассказывали, что я голая и истекающая кровью молча ползла по туннелю в сторону лагеря. Одному Богу известно, как я там оказалась. Вряд ли убежала сама, Дикие диггеры наших не отпускают, они всех съедают или змеям отдают. Может Светлые Диггеры отбили меня… А брат мой, Юрка, так и не вернулся…

      Меня лечили, даже в Центр в больницу направили. Вылечили. Но детей у меня уже никогда не будет. Зато в Центре мне дали образование,  я стала послом. Правда права на долгую жизнь это не даёт…

      Ты, Игорь, не думай, что я разжалобить тебя хочу. Просто не с кем мне здесь поговорить. Да и Саша, муж мой покойный, он ведь Ходоком был. Ты сам видишь какие они все «разговорчивые». И  видела я его редко – то он в походах, то я в командировках. А мне уже скоро в Верхний Лагерь идти. Ты можешь вообще больше ко мне не подходить и не смотреть в мою сторону. То что мы сейчас под одним одеялом – ничего не значит и ни к чему тебя не обязывает.

      Игорь, прижимал к себе девушку, и от жалости, бессилия изменить что-либо, кусал себе губы. А потом сказал:

      - Я тебя не отдам в Верхний Лагерь.

      - Глупенький… Если б это было возможно… Но  всё равно спасибо… Спасибо тебе за то, что ты пришел в наше метро, спасибо за эту ночь, спасибо за эти слова…

 

      Пролетарская добавила к обозу одну велодрезину со своим товаром и отряд в пятнадцать Ходоков. Степан Дубчук, прощаясь с Дехтером и Рахмановым, сказал:

      - Мужики, больше не могу дать народу в путь. Батура с Тракторного прислал письмо, просит помочь людьми на штурме леса. Сто моих бойцов и ополченцев идут туда. И я сам туда иду. Ну а вам удачи. Найдите передатчик и помогите сделать Муос единым. Обязательно посетите отца Тихона. И ещё, Дехтер. Дед Талаш совсем поплохел, не смог выйти к вам. Но тебе он просил передать, чтобы ты помнил о своём обещании. Надеюсь, еще увидимся….

 

      Провожать обоз вышел чуть ли не весь лагерь. Все желали счастливого пути, женщины, девушки и дети плакали, мужики жали руки. Потом местный капеллан затянул «Отче наш» и все громко стали молиться. Радист смотрел на этих, стоящих на коленях и молящихся за уходивший обоз людей, и ему стало стыдно за высказанную в присутствии Светланы издёвку в адрес их веры.

 

3.8.  

      Со слов партизан туннель Пролетарская-Первомайская был одним из самых безопасных в минском метро. Но по поведению ходоков это заметно не было. Они были также сосредоточены,  двигались напряженно. Спецназовцы, наоборот, повеселели после встречи с дружелюбными Пролетарцами. Муос им уже не казался таким враждебным.

      Дехтер решил поговорить с Митяем. С момента первой встречи они едва ли перекинулись десятком фраз. Он догнал однорукого ходока и, идя рядом, просто спросил:

      - Давно в ходоках?

      Митяй повернул голову, потом снова уставился вглубь туннеля, продолжая молча идти. Дехтер решил, что ответа он не дождётся. Когда он собирался вернуться назад к группе спецназовцев, Митяй неожиданно произнёс:

      - Двенадцать лет уже хожу. В двенадцать начал…

      - Так тебе уже двадцать четыре? Отправку в Верхний Лагерь тебе отсрочили?

      - Ходоков в Верхний лагерь не отправляют. Редко кто до двадцати трех доживает. Это мне только везло.

      Услышав слово «везло», Дехтер скривился и посмотрел на культю Митяя  с приделанным к ней арбалетом. Митяй, не поворачивая головы, прокомментировал:

      - Это пять лет назад, между Первомайской и Купаловской… Мы возвращались с Первомайской ввосьмером с одной дрезиной пустой – остальные с основным обозом в Америку пошли. Сзади два змея догонять стали. Всем отрядом не всегда с одним змеем справишься, а тут малым отрядом с двумя биться пришлось. Слава Богу, один змей молодым оказался - когда его поранили сильно, уполз.

      Митяй снова замолчал, всматриваясь вперёд. Может быть он старался что-то не упустить в мраке туннеля, а может воспоминал тот бой. Дехтер снова спросил:

      - Ты один выжил?

      - Нет, ещё двое. Я их на дрезине в лагерь докатил. Им больше меня досталось. Один скоро умер, а второй встал на ноги, ещё побыл ходоком, потом погиб, когда на поверхность вышел.

      Дехтер невольно зауважал этого воина. Какую же надо иметь силу воли, чтобы раненному, с оторванной или отгрызенной рукой, дотащить на дрезине до лагеря своих товарищей. Митяй не описывал свой подвиг, не смаковал подробностей той схватки. Но Дехтеру из краткого рассказа стало понятно - именно Митяй остался последним действующим воином в том бою и именно он победил и обратил в бегство пусть молодого, но всё-таки змея – неведомого чудовища здешнего метро.

      - А где эти змеи?

      - У них логово в городе, в Комсомольском озере. Роют норы, там где почва помягче, заползают в туннели и жрут людей наших. Вот как раз между Купаловской и Первомайской место их любимое, Змеиный переход называется. А потом по змеиным  норам диггеры забегают – эти не лучше змеев будут.

      - А что диггеров змеи не жрут?

      - Диггеры от них откупаются, жертвы им приносят. Сами людей и свиней для них крадут, а если не получится – своих же на съедение змеям добровольно отдают. Вот змеи их и не трогают.

 

      На пол-пути Радист слез с седла, поменявшись с каким-то Партизаном с Пролетарской. От дикой нагрузки ноги были как ватные, от трения о седло болел зад. С непривычки он первое время шел пригнувшись и кульгая, чем вызвал веселый смех Купчихи. Судя по смешкам этой конопатой девчонки, она уже знала от Светланы или догадывалась, что эту ночь они провели вместе. Светлана, до этого шушукавшаяся с Купчихой, участливо, с серьезным видом спросила:

      - Тяжело с непривычки?

      - Да. У нас такой техники нет.

      Светлана подошла совсем близко, и Радист едва сдержал себя от порыва взять её за руку.

      - Что там дальше?

      - Дальше – Первомайская. Там тоже наши – Партизаны. У них дела совсем плохи.

 

      Минут через десять ходок из переднего дозора фонарем просигнализировал опасность. Все ходоки, а за ними уновцы, насторожились и приготовились к бою. Передние дозоры остановились. Основной обоз догнал их. В туннеле, у самой стены, на полу сидела девочка лет шести. Лицо у нее было  в крови, девочка плакала и смотрела большими испуганными глазами на подошедших к ней людей. Рядом с девочкой лежал труп женщины. Лицо трупа было искромсано и то, что это - женщина, можно было определить лишь по одежде и телосложению. Девочка в своих ручонках держала закоченевшую руку матери.

      - Это же Майка, - сказал кто-то из ходоков.

      - Да, точно Майка. А это мать её, кажется. Они беженцы из Америки. Она с матерью и двумя братьями с пол-года назад к нам бежали. Странные какие-то были, всё сами по себе, мало с кем общались, кажется сектанты какие-то. И вот дня два назад, когда вы пришли на Тракторный, решила их мать обратно в Америку возвращаться и ушли всей семьёй. Мы их отговаривали, говорили, что куда им одним до Америки дойти, но те ни в какую – идем и всё. Дошли до Америки, мать твою… Прости, Господи.

      - Так кто ж их так?

      - А кто их ведает. Может диггеры, может бандюки, а может и змеи. Малая-то, видишь, какая перепуганная, вряд ли что у неё выяснишь. Братьев наверное то же поубивали, или в плен взяли, а может убежали… Хотя нет, вряд ли убежали.

      Светлана тем временем подбежала к девочке, что-то ей ласково стала шептать, одновременно вытирая мокрой тряпкой кровь с лица.

      - Девочка не ранена, это кровь матери или кого-то ещё…

      Митяй сказал:

      - Ребенка на Первомайской оставим. И труп там же, пусть мать Первомайцы хоронят, а нам дальше идти.

      Обоз пошёл дальше. Произошедшее снова вернуло москвичей к жестокой действительности Муоса. Это опять заставило их вспомнить, в каких невыносимых условиях существуют местные жители, и задуматься о том, какие еще опасности ожидают их впереди.

      Светлана совсем забыла о Радисте и о чем-то сюсюкалась с девочкой, то беря её на руки, то садя  на дрезину. При  въезде на Первомайскую девочка, казалось, уже забыла о гибели своей матери, которая обвёрнутая в рогожу лежала поверх другой поклажи на одной из дрезин.

 

 

      И без того неважное настроение отряда, совсем испортилось при виде Первомайской. Это была уникальная станция в Минском метро: здесь была не одна, а две платформы по обе стороны путей. Когда-то станция жила более-менее зажиточно. Близость к центру и другим Партизанам, развитое сельское хозяйство, торговля благоприятствовали расцвету станции. Но лет восемь назад начались нападения змеев и их верных спутников диггеров. Всё больше людей было задействовано на обороне станции. Всё больше гибло в схватках с врагами. Иногда сюда доходили и ленточники.  Но самая страшная беда случилась около двух лет назад.

      Один из жителей станции, пока все спали, перерезал внутренний дозор на станции и устроил пожар. Когда он поджигал соломенные, деревянные и матерчатые шатры, его заметили и застрелили, но возникший пожар потушить не удавалось. Четверть жителей погибло в огне или получили сильные ожоги, от которых впоследствии умерли. Остальные убежали в туннели. Учуяв запах жаренного мяса, пришли змеи, а за ними - диггеры. Пол-ночи на станции шел бой. К этому времени подоспела подмога с Пролетарской и диггеры со змеями отступили.

      Что случилось с партизаном, устроившим пожар, так и осталось загадкой: или он сошел с ума, или совершил сознательное предательство. Не хотелось верить ни  в то ни в другое. Это был храбрый воин, который не один раз побежал в схватках с врагами и даже один не боялся идти в туннели. Его семья тоже погибла в пожаре. В конце-концов решили, что он сошёл с ума.

      Сейчас станция была похожа на маленький ад. Стены и потолок были закопчены, большую часть перронов занимали обгоревшие остовы палаток и хижин. На станции было грязно и неуютно. Только на одном из перронов стояли в один ряд убогие хижины, сложенные, главным образом, из обгоревших досок и металлических арматур. Многие жители вообще не имели хижин и просто жили и спали на полу перрона. Людей здесь было человек двести, не больше.

 

3.9.  

      Завидев приближающийся обоз, первомайцы стали подыматься, подходить к путям. Они были все как один худы, с впалыми щеками и глазами и походили на Святых с древних православных икон. Они были одеты в лохмотья, но у каждого на правом рукаве виднелась яркая нашивка в виде большой красной цифры  «1». На закопченной стене станции просматривался барельеф «ПЕРШАМАЙСКАЯ» [Бел.: «Первомайская»], который явно регулярно подкрашивался. Это алое слово на черной стене было вызовом  беспросветной действительности.

      Жители станции гордились своим названием и любили при случае пафосно сказать: «Первомайцы не отступают». Причиной этому стало особое положение станции – она изначально являлась форпостом Партизанской конфедерации, и была вынуждена сдерживать нападения змеев, диггеров, ленточников, Американцев, да и нападки Центра. После пожара и свирепого набега червей и диггеров, Первомайская практически лишилась экономики. В целях обороны станции первомайцы  были вынуждены отозвать людей из Верхнего Лагеря (кто еще был жив) и наглухо замуровать входы в Верхние помещения. Если раньше защита от набегов с Севера являлась одной из главных задач, то теперь это было единственным предназначением станции.

      Жили они за счет незначительных поборов с обозов, шедших от Партизан в другие части метро и наоборот, да гуманитарной помощью с других Партизанских станций. При этом помощь носила скорее военный характер, т.к. Тракторный Завод и Пролетарская понимали, что если рухнет Первомайская, черви, диггеры и другие агрессоры будут у их станций. Учитывая отнюдь не роскошное положение Тракторного и Пролетарской, эта помощь не могла быть очень большой, и разве что удерживала первомайцев от голодной смерти. В последнее время первомайцы стали употреблять в пищу мясо змеев, которых им иногда удавалось убить в туннеле. В многотонной туше убитого червя была лишь сотня-другая килограмм вонючего, но пригодного к употреблению мяса. Но и это было неплохим подкреплением рациона голодных первомайцев.

      Как только местные жители перепрофилировались на оборону, полуголодный народ создал военные традиции. Здесь превалировала совершенно необъяснимая гордость за то, что они родились и живут на Первомайской. Они воспринимали себя кем-то вроде казаков или самураев, верили в своё особое предназначение и наряду с православными традициями воспитывали в детях готовность в любой момент умереть за родную станцию.

      У каждого воина, в число которых входили женщины и дети лет от десяти, были арбалеты и по два коротких меча. Увидев приближающийся обоз, они подняли мечи, взяли их лезвиями в руки, опустили рукоятками к полу. Очевидно, это было жестом миролюбия и доброжелательности.

      Вперед вышла женщина неопределенного возраста, как оказалось командир местного отряда Партизан. Её нельзя было назвать красивой, но её черные глаза притягивали к себе взгляды мужчин. У женщины был рубец на щеке, хотя, как не странно, он не уродовал это мужественное лицо. Голова женщины была побрита налысо. Как и все, она была худа, да и к тому же сутула. Но в её походке, жестах и голосе чувствовались энергия, сила и уверенность:

      - Мы рады приветствовать наших братьев и сестёр Партизан. Хранит Вас Бог в Вашем пути.

      - Да ладно тебе, Анка, что ты в самом деле? Каждый раз одно и тоже! - как всегда весело и смеясь прощебетала Купчиха, подымаясь на платформу. Лицо Анки смягчилось:

      - Привет, Купчиха... Давно не виделись, что-то редко заходить стали.

      - Да что ходить-то? - возить уже нечего… Да ты не бойся, Вам жрачки привезли, как обычно.

      - Светлана, и ты тут? Иди сюда, красотка, обниму тебя, - Анка схватила в охапку Светлану и оторвала от земли.

      - А что за хлопцы с Вами? Не видала таких раньше?

      Светлана в двух словах рассказала о появлении москвичей и их миссии. Сначала недоверие, потом удивление, а потом восторг изобразились на лице Анки. Неожиданно громким голосом она торжественно продекламировала на всю станцию:

      - Первомайцы! К нам пришла помощь из далёкого города. Бог послал нам воинов добра из другого мира. Теперь мы вместе сразимся за свободу и единство Муоса! Мы изгоним змеев и прочую человеческую и нечеловеческую нечисть с нашей Родины. Ура!

      Москвичи были обескуражены той ролью, которая им была приписана с лёгкой руки Анки. Рахманом хотел мягко заметить насчёт того, что планы их миссии не столь грандиозны. Но в ответ на радостный клич Анки, сто глоток местных жителей в один голос заорали:

      - Ура! Ура! Ура!

      Первомайцы бросились встречать и обнимать уновцев и ходоков. К Радисту подбежало двое пацанят и стали тянуть его АКСУ, выясняя устройство этого странного арбалета.

 

      С момента ухода с Пролетарской прошло всего часа четыре. Дехтер настаивал на том, чтобы продолжить путь. Однако Светлана попросила остаться. Она пыталась объяснить Дехтеру, что само их пребывание на каждой из станций приносит огромную пользу. Их отряд оставляет за собой шлейф эмоционального подъёма у местных жителей. Дехтер сначала пытался настоять на своем, но потом вспомнил слова Талаша и согласился.

      Дехтер и Светлана были приглашены на военный совет Первомайцев. Судя по всему это была огромная честь для рожденных вне этой станции. Совет проходил в отдельном служебном помещении без какой-либо мебели. На стенах висели факелы, по центру был белой краской нарисован круг. По контуру круга стали Анка и четыре старших дозоров (высшее командование Первомайцев). Смутившегося от этого ритуала Дехтера, Анка также  пригласила к кругу. Светлане было позволено только стоять в стороне. Стоявшие в кругу взяли друг-друга за руки (Дехтера тоже) и стали в один голос повторять какую-то клятву или заклинание, суть которой сводилась к готовности каждого из них умереть за свободу и мир в Муосе. Затем Анка завершила: «Да поможет нам Бог» и начала совет.

      - Мы, Первомайцы, со свойственной только нам доблестью стоим на страже мира и порядка в Муосе. Мы изо всех сил отражаем нападения змеев и диггеров, всё чаще вступаем в стычки с ленточниками, несколько раз истребляли разведотряды американцев и бэнээсовцев. Но наши воины гибнут изо дня в день, а напор с Севера и Востока становится все ожесточенней. Братья Партизаны помогают нам, чем могут, и мы признательным им за это. Но нас слишком мало. Мы готовы сражаться, до последнего воина, в число которых входят и дети. Но я не уверена, что нас хватит надолго…

      Анка и все командиры посмотрели на Дехтера. Тот опять растерялся и не знал, что сказать. От него уже второй раз в этом метро просят помощи, на него смотрят, как на какого-то сказочного богатыря, который враз разгонит всех врагов. Но он всего лишь командир спецназа из далёкого Полиса. Всё волшебство,  которым он обладает – это автомат Калашникова с двумя магазинами патронов, ну ещё пару гранат и  штык-нож. Он не может ничего обещать этим людям…

      На помощь пришла Светлана:

      - Анка! Анка! Мы помним, как много вы, Первомайцы, делаете для Партизан и для всего Муоса. Мы не меньше вашего хотим победить всех врагов. Но, к сожалению, этого нельзя сделать только силами Первомайцев или всех Партизан, даже если им помогут уновцы. Тем более эти люди пришли к нам из далёкого мира не воевать, а наладить контакт между Москвой и Минском. Но даже сам их приход – это великий знак, посланный нам Богом. Может быть, вернее я думаю, что это поможет объединить Муос. А сейчас мы идём в Центр, там есть специалисты, создавшие радиопередатчик. Они наладят связь с Москвой и тогда, может быть, Москва пришлёт нам настоящую военную помощь. Подумай сама: имеем ли мы право рисковать жизнями этих людей ради сиюминутного выигрыша в сражении со змеями и диггерами или даже ленточниками?

      Не смотря на оптимизм в словах Светланы, Анка была разочарована. Очевидно, эта минская амазонка рассчитывала уже в ближайшее время организовать победоносное наступление объединенных партизанско-уновских отрядов против своих врагов. Она слушала, стиснув зубы, и когда Светлана окончила, в помещении застыла тишина. Потом она медленно и устало проговорила:

      - Мы преклоняемся перед мужественными москвичами, которые пришли в наше метро. Не смотря на то, что я не могу понять смысла вашей миссии, я клянусь, что Первомайцы будут оказывать вам помощь во всех ваших делах. И да хранит вас Бог.

      После этих слов Партизанские командиры и Светлана перекрестились и направились к выходу. Дехтер тоже хотел идти, но Анка остановила его. Когда остальные удалились, Анка подошла к Дехтеру, мягко опустила руку на его голову и стала стягивать маску. Дехтер схватил её руки, но Анка настояла:

      - Я предпочитаю разговаривать, видя лицо человека.

      Она стащила маску, спокойно посмотрела на изуродованное лицо Дехтера, провела по своему рубцу на щеке и  с теплой улыбкой сказала:

      - Видишь, мы с тобой похожи.

      Потом она протянула руку к лицу Дехтера. Он сделал шаг назад и хотел отвернуться, но Анка ступила за ним и все-таки провела влажной ладонью по увечной шершавой щеке Дехтера. Затем она серьезно, не опуская руки, произнесла:

      - Поклянись, солдат, передо мной и пред Богом. То, что сказала Светлана – это правда?

      Дехтер словил себя на мысли, что его второй раз просят поклясться на верность этому народу. Но теперь он спокойно, уверенно и абсолютно искренне сказал:

      - Да, Анка.

      Анка пристально посмотрела в глаза Дехтера. В разучившихся плакать глазах появились слёзы. Она обняла и прижалась к мощной груди Дехтера и прошептала:

      - Я верю тебе, солдат. Не обмани меня.

 

 

      К краю платформы уходивший отряд вышли провожать все Первомайцы, не задействованные в дозорах. Они были не так эмоциональны, как Пролетарцы. Но ощущалось, что приход москвичей принес и на эту Богом забытую станцию огонёк надежды. Анка не отходила от Дехтера. Сейчас она больше была похожа не на грозную атаманшу, а на обыкновенную женщину, провожающую на войну своего мужа. Дехтер в семистах километрах от своего дома неожиданно нашёл близкого человека. Они с Анкой провели в её хижине, сложенной из ржавых закопченных листов жести, несколько часов. Они не объяснялись в любви, не углублялись в сентиментальности и их близость не была бурной. Сложилось так, что они сразу стали семьёй, как будто провели десятитысячную ночь в одном доме. И почему-то, ни Первомайцев, ни других Партизан, ни даже москвичей это не удивило. Дехтер ясно осознал для себя, что в Москву он уже никогда не вернётся. И  он также ясно понял, что и в Муосе у него не будет счастья, и жить ему осталось совсем недолго. Но осознание этого совсем не испугало его. Он смело шёл навстречу своей судьбе, навстречу смерти. И у него на шее висел нательный крестик на толстой бечевке, который ему подарила его женщина - Анка. Он раньше никогда не верил в Бога, просто не задумывался об этом, посмеивался над разными сектантами и суеверцами. Сейчас же, после встречи Талаша и Анки присутствие Бога в его жизни для него стало очевидным.

 

      Радист, наоборот, уходил с этой станции разочарованным. Он стыдился себе признаться в том, что с нетерпением ждал отбоя на станции. Он со Светланой занял свободное жилище. Но та притащила с собой Майку, да ещё уложила её между собой и Радистом. Вообще, с появлением Майки Радист стал чувствовать себя лишним для Светланы. Лишенная возможности иметь своих детей, Светлана нашла объект для излития своего материнского инстинкта. Она ухаживала за девочкой, а та всеми силами отвечала ей на ласку. Если она и вспоминала о Радисте, то только за тем, чтобы он что-нибудь принес для Майки или в чем-нибудь помог им с Майкой.

      Когда обоз собирался отходить, девочку хотели оставить на Первомайской,  чтобы потом её вернуть на Пролетарскую или на Тракторный. Но она подняла крик и неожиданно начала рваться к Светлане, взахлёб плача и крича: «Мама! Мама!». Кто-то из Первомайцев пытался удержать девочку, но та искусала воину руки, вырвалась и повисла на руках Светланы.  Светлана потребовала, чтобы девочку оставили ей. Ходоки отговаривали её, утверждая, что предстоящий переход очень опасен для девочки, но Светлана заявила, что Первомайская – не менее опасна, и что без девочки никуда не пойдёт. Светлане разрешили взять девочку, слишком Светлана была важным человеком в их походе.

      Вот и теперь Светлана даже не глядела на Радиста, который злобно и тяжело пыхтя, крутил педали. Она шла рядом с сидевшей на дрезине Майкой и о чём-то с ней ласково шепталась.

  

Главная Проголосовать за Муос Иллюстрации Связь с автором Друзья

 

    Белорусский рейтинг MyMinsk.com